Николай Довгай http://www.putnik.org Sat, 21 Apr 2018 23:44:13 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru Утраченный свет, начало http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/282-utrachennyj-svet-nachalo http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/282-utrachennyj-svet-nachalo

utr svet

Часть первая

1

У дверей гастронома прохаживались двое.

Один был высок, сухопар, с сухим мертвенно-бледным лицом и седыми всклокоченными волосами. Другой едва доходил ему до плеча, и выглядел дряхлым стариком.

Занимался холодный ноябрьский рассвет. В голых ветвях деревьев, чернеющих на фоне бледно-серого неба,  тоскливо посвистывал ветер, и в мутном сумраке нарождающегося утра эти двое казались пришельцами из преисподних миров.

Старик нетерпеливо пританцовывал у  крыльца магазина, заложив руки в карманы куцего пиджачка, одетого прямо поверх грязной майки. Второй персонаж этой драмы ходил у оконных витрин, словно восставший из могилы мертвец, или, быть может, Кощей Бессмертный.

Мужчины бросали угрюмые взоры  на оббитую темной жестью дверь, перечеркнутую полосой тяжелого широкого засова с висячим «амбарным» замком.

– Да-а… – страдальчески вздохнул Старик, уже более не в силах выдерживать томительного ожидания.

– И не говори… – с похоронным видом согласился Кощей.

Оба мученика прекрасно понимали друг друга. Нахохлившись, Старик продолжал развивать свою глубокую мысль:

– Э-хе-хе!

– Н-ну и п-пе-чет! – скрипучим голоском подпел его товарищ.

Тусклый свет едва пробиваются сквозь толщу грязно-серых туч. Неровные блики, падающие от желтеющих фонарей, ложатся на черные силуэты прилавков, на их островерхие крыши, деревья, ларьки…

– Сколько сичас время? – сипит Кощей.

Слова даются ему с превеликим трудом, и двигается он так, словно проглотил кол. А соображает, если судить по его безумному виду, совсем туго.

Запрокинув голову, старик всматривается в холодное небо.

– Наверное, восемь…

– В-восемь? – трагическим тоном восклицает Кощей. – Так п-пачему же она не идет?

– Ничего,– успокаивает старик. – Придет…

У решетки для чистки обуви он замечает окурок. Старик поднимает вываленный в грязи «бычок».

Зажав окурок в зубах, он с трудом выуживает из кармана пиджака коробок спичек.

Выловить спичку из тарахтящего коробка ему кое-как удается, а вот высечь огонек – нет. Проклятая спичка так и прыгает в его заскорузлых трясущихся пальцах.

В грязь летит несколько сломанных спичек.

– Ну и промышленность! – ворчит Старик. – Спутники в космос запускают – а спичек сделать не могут!

Ему все-таки удается добыть огонек. Закурив, он заходится сухим болезненным кашлем.

– Н-надо б-бросать курить! – нравоучительно замечает ему Кощей.

– Я знаю,– Старик согласно кивает. – Здоровье уже не то…

Он делает еще одну затяжку.

Словно злые демоны ночи, к прилавкам подтягиваются торговки краденным мясом и подержанным тряпьем.

В мутных сумерках осеннего утра прорисовываются контуры толстой дворничихи.

– Эй, соколики! – басистым голоском окликает мужчин дворничиха. – Как дела?

– А как наши дела? – степенно отвечает Старик. – Живем… Помаленьку…

– Живете? – в голосе дворничихи слышна насмешка.

– А чего ж? – дребезжащим голоском говорит Кощей. – Вот с-сичас м-магазин откроют – и заж-живем!

Разлапив руки, он направляется к зарешеченному окну магазина, тщательно координируя каждое движение: ноги в драных ботинках приподнимает с большой осторожностью. Ступни ставит на землю так, словно движется по топкому болоту.  Каждый новый шаг Кощей начинает лишь после напряженных размышлений о том, как сделать это самым наилучшим образом, предварительно взвесив в уме, какую именно из имеющихся в его распоряжении ног следуют поднимать на этот раз. Через минуту-другую он благополучно покрывает расстояние в пять шагов, отделяющее его от оконной витрины. Страдалец прижимает нос к холодному стеклу и прикрывает глаза ладонями, как щитками, с обеих сторон.

– Ну, чо? Есть? – озабоченно спрашивает Старик.

– Н-ничего н-не видать! – скрипит Кощей.

Он напрягает зрение.  В глубине торгового зала ему начинает мерещиться блеск вожделенных бутылок.

– К-кажись, есть! – с робкой надеждой сообщает разведчик.

– Есть, есть! – раздается за его спиной оптимистичный бас. – Вчерась в половине седьмого завезли!

Кощей выполняет разворот кругом. Разумеется, в несколько приемов, как человек, стоящий на ходулях. У магазина – еще один собрат по несчастью. На нем – плащ цвета мореного дуба в элегантных винных разводах. Недурно сочетаются с ним полосатые пижамные брюки. Само лицо незнакомца находится в полнейшей гармонии с его туалетом. Особенно примечателен на нем большой вспухший нос, посиневший от длительных возлияний.

– Она сейчас придет! – сообщает Нос радостную весть. – Я ее тольки шо видел!

– Ну, слава тебе, Господи! – обрадованно вздыхает Старик, крестясь слева направо.

– О-хо-хо! Скорее бы уже! – страдальчески вторит Кощей. – Уж больше мочи нет!

 Синий Нос ободряюще улыбается:

– Терпи, казак,– атаманом будешь!

Все отчетливее проявляются прилавки под островерхими навесами, и небольшой хозяйственный магазинчик неподалеку от гастронома, и металлические копья забора, опоясывающие по периметру забаловский рынок…

Мужчины ждут.

Наконец та, кого они ожидают с таким нетерпением, приходит…

Она шествует по базару чинной поступью, лузгая семечки. На ней – белый пуховый платок и серая шуба, подпоясанная тонким кожаным ремешком.

Посторонившись, «соколики» выстраиваются перед молодой женщиной в шеренгу.

– Здравствуй, Томочка,– с льстивой улыбочкой на измочаленном лице, приветствует ее старик. – Здравствуй, красавица, дай тебе Бог здоровьишка и самых прекрасных женихов! Хи-хи…

Томочка не отвечает. Ее брезгливый взгляд скользит по страждущим человечкам. Подойдя к решетке для чистки обуви, она начинает соскребать грязь с подошв дорогих, лимонного цвета, сапог. Мужчины смотрят ей в спину, почтительно выжидая.

–  Ну и погодка! – вновь осторожно прощупывает почву Старик и глупо хихикает ей в спину.

– Г-говорят, сичас в Турции похолодало,– поддерживает светскую беседу и Кощей.

Со стороны судостроительного завода доносится далекий бас гудка.

– Восемь часов! – нервно восклицает Кощей. – Ой-ей!

Его зубы  выбивают мелкую дробь, и тело дрожит так, что если бы кости его вдруг загремели, это, пожалуй, не удивило бы никого.

Тонечка подходит к двери и достает из коричневой сумки связку ключей. За ее спиной раздается жалобно дребезжащий голосок Кощея Бессмертного:

– С-пас-сай рр-радная! Уж-же кол-лосники прогорают!

 

2

После обеда «колосники» у Кощея раскалились до такой невероятной степени, что ему едва-едва удалось залить их жар стаканом сивухи, выпитой в кредит. Причем на частичное погашение прошлой задолженности ушли разводной ключ и полведра карбида кальция, стянутых им у растяп сантехников, когда те занимались ремонтом уличного водопровода. За этот же, сегодняшний стакан самогона Кощей клятвенно обещался своей кредиторше, тете Розе (более известной в округе под прозвищем «Хозяйка клоаки») отработать на переноске ожидаемого ею угля. Слово было дано Кощеем твердое, торжественное и  нерушимое «как кремень». Причем особо разъяснено было, что сивуха ему нужна, собственно говоря, не для пустого баловства, но именно для пользы дела. Ибо стоило Кощею лишь только «принять на грудь» каких-нибудь там сто граммов «чемергеса» – как он сразу же начинал «вкалывать, словно зверь».

И вот, около трех часов пополудни, возле темно-синих, с желтым ромбом ворот тети Розы остановился самосвал. Из его кузова, вздымая облако черной пыли, с грохотом посыпался уголь.

Тетя Роза стояла в трех шагах от машины и нервно теребила в кармане передника два рубля, решая в своем уме весьма непростую задачу: сколько заплатить шоферу за его труды? Поначалу, ей хотелось дать водителю два рубля, чтобы потом можно было выхваляться перед соседями с чистой совестью: «А вот такая я дурная! Последнюю сорочку готова с себя снять и людям отдать!» Но когда пришел черед расставаться с деньгами – в руке  тети Розы почему-то оказался лишь один рубль.

Едва машина отъехала – к угольной куче приковыляла Рюмочка, бывшая к этому времени еще относительно трезвой, ибо абсолютно трезвой она не бывала никогда.

– Здравствуйте, тетя Роза,– сказала Рюмочка с привет­ливой улыбкой на опухшем пятнистом лице. – Чо, уголек привезли?

– Му-гу,– утвердительно промычала тетя Роза и, приложив к Рюмочкиному уху ладонь трубочкой, конфиденциально сообщила. – Три рубля шоферу дала!

– Ого! – притворно изумилась Рюмочка. – Ну, вы и даете, тетя Роза! За что же ему три рубля? Хватило б с него и одного. Вон позавчера тете Леле дрова привезли – так она только рубль шоферу уплатила.

– А вот такая я дурная! – воскликнула польщенная тетя Роза. – Не то, шо другие. Все мне кажется как-то стыдно рубль давать. Дала ему три – а теперь хожу и переживаю: может быть, мало? Может быть, пять нужно было дать?

– Да вы шо, тетя Роза! Хватит и трех, и так перебьется! – успокоила ее Рюмочка, почесывая тощий зад. – И без того ободрал вас, как липку.

– К тому же, я гляжу, он меня еще и обдурил,– сварливым голоском заметила Хозяйка клоаки. – Я-то ему заказывала «орешек», а он шо привез?

– Ничего, тетя Роза, сгорит. Все сгорит! – сказала Рюмочка, ковыряясь грязным пальцем в носу. – Сейчас я слетаю за Кощеем – и мы вмиг все перенесем.

Она бодро заковыляла к старой покосившейся калитке. Протиснувшись в нее бочком, Рюмочка шустро юркнула на маленький захламленный дворик. Убогая «хатынка» под высокой развесистой акацией взирала на мир грязными подслеповатыми оконцами. Рюмочка приблизилась к двери и, не постучавшись, вошла в коридор. В нос шибанул смрадный дух – пахло плесенью и чем-то тошнотворным, словно в морге. Из коридора Рюмочка проникла в крохотную комнатенку с голыми пыльными стенами. Черная паутина длинными космами свисала по углам потолка. Замызганный стол украшала незамысловатая композиция из граненного стакана и пустой семисотграммовой бутылки из под вина. На топчане, вытянув руки по швам, лежал Кощей Бессмертный собственной персоной. Был он в драных ботинках и плаще без пуговиц. Нательная рубаха грязно-рыжего цвета облепляла тощую впалую грудь. Рюмочка затормошила его за плечо:

– Эй, Кощей, пьяная твоя морда, вставай! Есть дело на триста миллионов!

Пьяная морда не шевельнулась. Рюмочка воздела руки над неподвижным телом.

– Вставай! Труба зовет!

Через несколько минут, так и не сумев разбудить мертвецки пьяного Кощея, Рюмочка выскользнула в переулок из приоткрытой калитки и увидела Санька. Старик – а это был он – задум­чиво пинал уголь носком искривленного шлепанца, одетого на босую ногу и рассудительно говорил:

– Все верно, тетя Роза! И я придерживаюсь того же мнения: пора! Пора уже запасаться! Зима нонче будет суровая…

– Пьян как бревно! – крикнула Рюмочка.

– Кто пьян? – сурово нахмурился Санек.

– Кощей.

– А! Ну, что ж… ему уже легче…

Рюмочка приблизилась к собеседникам и воскликнула с видом невинной овечки:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве можно до такой степени напиваться?

– А что ж ты с него возьмешь, акромя анализа? – хихикнул Санек.

– И тот отрицательный! – сострила Рюмочка.

– А я как раз иду с партейного собрания,– с важным видом сообщил Санек. – Гляжу, тете Розе уголек привезли. Дай, думаю, подсоблю доброму человеку. Негоже ведь не придти в трудную минуту на помощь к ближнему своему.

– А как же иначе! – округляя глаза, с энтузиазмом вскричала Рюмочка. – Надо, надо выручать человека! Тем более – тетю Розу! Да я за тетю Розу в огонь и в воду пойду!

– И я пойду,– ни секунды не колеблясь, заверил Старик.. – За тетю Розу – куды хош пойду. И в Крым и в рым, и в медные трубы!

– Тетечка Розочка! – патетическим голоском вскричала Рюмочка, устремляя на Хозяйку клоаки по-собачьи преданный взгляд. – Ведь вы же меня знаете! Я же всегда всем говорила, шо вы – ангел! И всегда всем повторять буду! Потому шо другой такой женщины, как вы – на всем земном шаре не найдешь!

– Даже и пытаться не стоит,– подпел Санек. – Хоть всю землю обойди – а все равно нигде не сыщешь, дай бог вам здоровьишка и всяческих благ!

 Прелюдия была разыграна как по нотам, и Рюмочка решила, что пора брать быка за рога. Ее костлявые ладошки молитвенно сомкнулись у впалой груди:

– Тетечка Розочка, золотая моя! Налейте сто грамм, а? Ведь вы же знаете, в каком я сейчас нахожусь трансе!

– Цыц, паразитка! – сказала Хозяйка клоаки, окатывая попрошайку ледяным взглядом. – Ты только погляди на эту шаромыжку! Еще палец о палец не ударила – а уже сто грамм ей наливай!

– Шурик! – возбужденно вскричала Рюмочка, нервно почесывая зад. – Ну, шо стоишь, как пень? Не слышал, что ли? Давай, тащи инструмент! Тетечка Розочка, родная! – взмолилась Рюмочка, заламывая руки над головой. – Ведь вы же знаете, какое у меня горе! Ведь у меня же сердце рвется на части! Душа горит!

– Я вижу, тебе только в драмтеатре играть,– заметила тетя Роза без тени улыбки.

– Ну, тетечка Розочка, ну, миленькая, золотая! – уговаривала ее Рюмочка. – Ну, по пять капель, а? Только для сугрева. И мы с Саньком – вот вам наше честное пречестное пионерское слово – будем вкалывать, как звери! Но вы же знаете нашу проблему: без допинга нам не обойтись.

– Эге… – сказала тетя Роза, кисло усмехаясь. – Один «зверь» уже принял допинг, шоб ему пусто было. Налила ж ему стакан чемергесу как порядочному человеку! А он, гляди-ка, подлюка такая, взял – и копыта откинул!

– Так то ж Кощей! А то – мы! Верно, Шурик? Ведь мы же с Шуриком – совсем другое дело! Да мы с ним как выпьем – так у нас работа в руках прямо горит!

– Прямо пылает,– авторитетно подтвердил Санек. – Никакого удержу на нас тогда нету.

– Да мы эту кучу – тьфу! – Рюмочка сплюнула через плечо. – Раз, два – и нету. Как будто ее здесь и не бывало.

– И никогда не существовало даже.

– А? Тетечка Розочка? Ну? По десять капель? Для поднятия боевого духа. А уж мы вас не подведем!

– Боже сохрани! – Старик перекрестился.– Никогда не подведем! Будем вкалывать, как черти!

– И на том свете,– заключила Рюмочка,– Господь Бог воздаст вам за вашу доброту.

Невзирая на уговоры, Хозяйка клоаки осталась непреклонна:

– Ни грамма не налью, пока весь уголь не будет лежать в сарае! И не мечтайте даже.

Накрапывал холодный осенний дождь. От низко нависших туч небо казалось сумрачным и унылым.

Рюмочка ловко наполняла ведра углем и, бойко шлепая по мокрому цементированному двору тонкими ножками в искривленных тапочках, таскала их в сарай тети Розы.

– Ай да работничек! Вот это и я понимаю! – нахваливала ее тетя Роза. – Не то, что мужики.

– И не говорите, тетя Роза,– весело отзывалась Рюмочка. – Перевелись в наше время мужики.

При этих словах женщины бросали насмешливые взгляды на Санька. А тому и впрямь приходилось туго. Под тяжестью ведер плечи старика обвисли, и на дряблой шее вздулись вены, а маленькое сморщенное личико, похожее на печеную грушу, искажала такая мучительная гримаса, что на него было просто тяжело смотреть.

Словно в тяжелом сне, таскал старик уголь, припадая на левую ногу. И Хозяйка клоаки стояла посреди двора под черным обвислым зонтом, подсчитывая ведра. В желтом переднике, с плутовато бегающими глазками на хищном морщинистом лице, она чем-то напоминала старую крысу.

 

3

Кощей проснулся от жажды и с удивлением обнаружил, как  под самым потолком, высунув голову из стены, на него смотрит конская морда. От этого дива Кощею стало не по себе. Он мотнул тяжелой чугунной башкой – и голова в стене исчезла.

Решив, что следует выпить, Кощей встал с топчана и подошел к столу. Но бутылка с вином оказалась пуста, и он знал, что во всем доме нет ни капли спиртного.

Надо было что-то срочно предпринимать. Но что? Сходить к тете Розе и попробовать выцыганить у нее в кредит хотя бы глоток самогона?

Он направился было к двери в коридор, но двери почему-то не оказалось. Удивленный этим, Кощей решил заглянуть в комнату матери. Необъяснимым образом куда-то подевалась и дверь, ведущая в ее комнатенку... И куда бы ни двинулся Кощей, он натыкался лишь на пыльные стены. Пропала даже кровать брата. Сколько он помнил себя, она всегда стояла у маленького грязного оконца – а теперь ее не было! Само же оконце вдруг почему-то оказалось забранным толстой металлической решеткой, как в тюрьме, и сквозь него едва-едва сочился зловещий, мертвенно-желтый лунный свет.

Все это казалось совершенно необъяснимым.

Кощей ощупал себя. Да, это был он. Точно, он.

Тогда он решил проверить, на месте ли топор.

Он подошел к своему топчану и, опустившись на колени, сунул под него руку. Топор был на месте. Он вынул его из-под топчана и внимательно осмотрел при лунном свете. Затем засунул на прежнее место.

Между тем в груди его полыхал костер! Его трясла лихорадка, и липкий противный пот струился по телу.

Как же выйти на волю?

Он подошел к окну и увидел на подоконнике ножовочное полотно!

Кощей схватил его и начал перепиливать металлический прут оконной решетки. Но работа шла тяжело. Прут был тверд, а ножовочное полотно оказалось очень тупым, с гладкими зализанными зубьями. В конце концов, оно сломалось, и Кощей, с богохульными ругательствами, швырнул его на пол.

И вновь он заскользил безмолвной тенью по полутемной коморке. Нет, выхода не было! Бедняга был замурован в своей темнице на веки веков!

Он остановился посреди комнаты и увидел, что его тело отбрасывает длинную косую тень. При этом голова Кощея имела форму причудливого, как бы перевернутого вверх дном ведра. Это озадачило его. Уж не превратился ли он в привидение? Или все это только снится ему? Желая убедиться, что он не умер и не спит, Кощей поднес к лицу руки с растопыренными пальцами, и увидел, что от ладоней исходит бледно-лимонное свечение.

Не зная, что и думать, он застыл в пустой темной комнате.

И тут, в полосе лунного света он заметил в полу круглый лаз. Неподалеку от него торчал крюк, и к нему был прикреплен моток веревки. Кощей бесшумной тенью скользнул к крюку, бросил в проем веревку и стал спускаться по ней вниз.

Оказалось, под комнатой находился довольно обширный подвал! Он спустился в него и увидел каких-то людей за деревянным столом, освещенным тусклым светом коптящей керосиновой лампы. Еще несколько человек расположились у каменной стены на скамье. Кощей подошел к людям у стола. От них веяло смертной тоской.

– А, пришел,– сказал один из них, голый по пояс, обрюзгший и сутулый мужчина с тусклым лицом дегенерата.  – Ну, садись. Что, тяжко?

Кощей сел за стол.

Предплечья и волосатая грудь мужчины были разукрашены синими татуировками. Потный живот был выпуклым, как у рахита.

– Конечно, тяжко,– ответил за Кощея лысый дедок с остренькой серой бородкой. – Вишь, как человек мается. Налей ему.

Старичок сидел рядом с татуированным. На нем была темная косоворотка с накинутыми на плечи ремнями от баяна. Баян лежал на его коленях.

Татуированный достал из-под стола бутылку. Он налил мутный напиток в погнутую алюминиевую кружку и протянул ее своему гостю:

– На, подлечись!

Схватив кружку, Кощей жадно осушил ее и почувствовал, как по его жилам растекается сатанинский огонь.

– Что, попустило? – спросил татуированный.

Кощей кивнул.

– Что ж ты к нам раньше-то не приходил? – спросил дедок. – Давно пора. Уж заждались.

– А кто вы? – спросил Кощей.

– Жильцы твои,– сказал дедок.

– Ну что? – внес предложение брюхатый. – Накатим еще по соточке? За знакомство?

 

4

– Ну, слава тебе, Господи, окончили! – сказала тетя Роза, со вздохом утирая лоб рукой, как будто это она сама перенесла весь уголь.

Рюмочка шустро подмела перед калиткой угольную пыль. Затем работники умылись во дворе под водопроводным краном и обтерлись какой-то грязной портянкой, выполнявшей роль полотенца.

Наконец-то пришел черед пожинать плоды своего труда!

Санек и Рюмочка прошли на летнюю кухню.

На хлипком столе, застеленном липкой клеенкой, стоит бутыль с мутно-желтым самогоном, лежат малосольные огурцы, помидоры, хлеб…

После первого же стакана пятнистые щечки Рюмочки расцвели, как сирень в саду, а сизые губы расплылись в блаженной улыбке.

– А вы знаете, тетя Роза,– словоохотливо заговорила она,– пошла я в воскресенье на базар и купила там курицу… Дай, думаю, отнесу ее деточкам в интернат. Нехай там им из нее бульончик сварят.

– Ну и как она им, понравилась? – плутовато прищурила глаз Хозяйка клоаки.

– А как же! Такая жирная, такая наваристая курица! – воскликнула Рюмочка.

После второго стакана она судорожно всхлипнула, и по ее пятнистым щекам вдруг покатились горючие слезы. Рюмочка ударила себя кулаком по груди:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве есть на свете справедливость?

– Цыц, паразитка,– осадила ее тетя Роза. – Пей, и не базикай.

– Нет, вы мне скажите, тетя Роза. Только по-честному. За что они меня материнства лишили? А? За что? Разве же я – плохая мать?

– А шо, хорошая? – усмехнулась Хозяйка клоаки. – Топить надо таких матерей. Как Муму.

– Шо ж вы такое говорите, Тетечка Розочка,– слезливо завыла Рюмочка, кося голову вбок и драматически хватаясь руками за сердце. – Не надо! Ой, не надо так говорить! Ведь вы ж мне – как мать родная, а я вам – как доца!

– Как внучка,– вставил клевавший носом Санек, с трудом разлепляя очи. – Которую серые волки съели.

– Не, честное пионерское! – пылко отсалютовала Рюмочка. – Вот вам крест святой! Я вам – как доца. А вы мне – как родная мамочка, которая и напоит, и накормит…

– Шо верно – то верно,– пробормотал Санек, болтая поникшей головой. – Напоит по первому классу, дай бог ей здоровьишка и самых прекрасных женихов…

– Уже наклюкался,– сказала тетя Роза. – Ишь, черт полосатый.

– Вовочка! Оленька! – запричитала Рюмочка, хватаясь за голову. – Деточки вы мои ненаглядные! Я ваша мама! Ваша больная, несчастная мама!

– Ну, все, пропало дело,– тетя Роза улыбнулась. – И в кино ходить не надо.

– Где, где вы, ангелочки  мои дорогие! Мои цветочки, моя ягодки сладенькие,– протяжно подвывая, заголосила несчастная мать. – Менты! Менты поганые нас разлучили… И пррокуррор нам вынес прриговорр! – смахнув слезу, неожиданно твердым голосом запела Рюмочка.

Санек встрепенулся, тряхнул головой и тоже запел:

 

Иванко ты Иванко,

Сорочка вышиванка.

 

– Шо, захотели сломить Рюмочку? – обличающе загремела Рюмочка. – Скрутить ее кренделем? Свернуть ее в бублик? Ха-ха! Н-нет! Не согнуть вам Рюмочки, ментам поганым!

 

Высокый та стрункый,

Высокый та стрункый…

 

– А вот вам, вот! Кусите-выкусите! Хо-хо-хо! – бушевала его собутыльница.

Старик разлепил левый глаз.

Разъяренная Рюмка тыкала ему под нос дули. Он повернул голову градусов на пять вбок и поймал в прицел мутного глаза бутыль. Сосуд троился, расплываясь перед ним в сизом мареве. Санек попытался сфокусировать на нем взгляд, но бутыль упорно не желала принимать привычных очертаний. Впрочем, ситуация была и так понятной: во всех трех бутылях оставалось еще не менее трехсот граммов отменного первача. Грех было оставлять его там.

Санек расставил руки клещами, желая обхватить все бутыли разом.

– Так вы хотели воспользоваться моими материнскими чувствами? – ораторствовала Рюмочка. – Сыграть на моих деточках? На моих крохотулечках? На этих сладких, безвинных ягодках? Ах, вы, менты поганые!

Старик завладел одним из бутылей и любовно прижался небритой щекой к его стеклянному покатому боку.

– Ах вы, волки позорные! А вот я принципиально буду пить!

Несчастная  мать повернула возбужденно пылавшее лицо к своей «родной мамочке»:

– Тетя Роза, а вы знаете, какая я теперь стала принципи­аль­ная? А? Нет? Паскудой буду! Я теперь, назло всем мусорам, из принципа буду пить!

– Ты бач, яка идейная,– сказала тетя Роза, усмехась. – Пора  тебя уже и в партию принимать.

– А шо? Да! Я – идейная! А вы думаете, шо я не идейная? Нет, тетя Роза, я теперь стала идейная! Как декабристка. Я уже не просто так – я за идею буду пить!

Наклонив бутыль, безыдейный Санек плеснул себе в стакан самогона.

– Нет, это ж надо до такого додуматься! – не унималась Рюмочка. – Чтобы я! Я! Рюмочка! И бросила пить! Да они что там, совсем с ума все посходили?

– Похоже на то,– сказал Санек.

– А я вот пила, пью, и теперь, назло всем мусорам, еще сильнее пить буду! – провозгласила Рюмочка.– Принципиально буду пить! А прокурор пусть придет – и поцелует меня в зад!

Она визгливо засмеялась.

Санек допил свой самогон, удовлетворенно крякнул.

– Вовочка! Оленька! – Рюмочка вновь схватилась за голову. – Простите меня, деточки! Ой, да простите свою скверную, подлую мамку… Я виноватая перед вами! Ой, виноватая я!

Она зарыдала, царапая ногтями грудь.

Тетя Роза встала со стула и удалилась из кухни.

Санек тряхнул головой, разлепляя веки. В узкие щелочки глаз он увидел сразу нескольких Рюмочек. Все они горько плакали, и слезы катились по их опухшим щекам, падая в прижатые к груди граненые стаканы.

Санек вытянул палец, чтобы пересчитать стаканы, но сбился со счета. Он с шумным присвистом набрал в грудь воздух. Маленький ротик его приоткрылся, обнажив несколько щербатых гнилых зубов. Отбивая такт ладонью по столу, Санек запел:

 

Иванко ты Иванко,

С-сорочка вышиванка.

В-высокый та стрункый,

В-ысокый та стрункый,

Иванко, ты Иванко…

 

Он без конца и края повторял этот куплет, как будто окончательно свихнулся. В один из таких повторов раздался еще один голосок – это Рюмочка, дирижируя пустым стаканом, подхватила песню лихим тенорком.

Спустя четверть часа тетя Роза вернулась на кухню. Рюмочка распласталась на полу. Старик выводил носом шумные трели, навалившись грудью на стол.

– Ишь, паразиты. Уже нажрались,– проворчала Хозяйка клоаки.

Она принялась тормошить старика за плечо:

– Сашко! Вставай, пьянь поганая! Давай вставай, подлюка такая, и иди спать домой!

Старик мычал, как скотина, явно не соображая, где он находится и что от него хотят.

– Вставай! – тетя Роза тряхнула старика, ухватила его за подмышки. – Да вставай же! Ах, что б тебя… Паразит!

С помощью тети Розы Санек поднялся со стула.

– Тетя Роза… – просипел Санек, с очень важным видом выставляя перед своим носом палец. – Дай Бог вам здоровьишка и всяческих благ…

Его повело в сторону, и он боднул тетю Розу головой в грудь.

Он почувствовал, что должен сказать ей нечто очень важное.

– Те-тя Роза! – снова начал Санек, напряженно обдумывая свою мысль. – В-вы знаете, какой я человек? А! Нет? Не знаете? А я вам скажу… Я скажу…

Со слезами на глазах он припал губами к сухой морщинистой руке.

– Те-тя Роза! Золотая моя! Я – несчастный человек,– старик всхлипнул. – Вот тут,– он постучал себя по груди. – Тут у меня сердце. Понимаете? Мое сердце.

– Понимаю,– сказала тетя Роза, ловко подталкивая Санька к двери. – Очень нужно мне твое сердце.

– Вы думаете, я не могу чувствовать? – старик повел пальцем в воздухе. – Н-нет! Вы – ошибаетесь! Смею уверить вас… Вы оч-чень ошибаетесь!

– Давай, давай, иди… Не варнякай!

Она вывела его за порог летней кухни и, сгорбившись под черным зонтом, стала выталкивать со двора. Санек все цеплялся за ее руку, пытаясь объяснить, какое у него сердце.

– Тетя Роза! Ведь в-ы же не знаете! И никогда н-не узнаете… Мою душу – вы никогда не узнаете! И… не поймете… смею уверить вас…

Удерживая под локоть обмякшего пьяницу, Хозяйка клоаки отворила калитку.

– Да я такой человек! – воскликнул Санек сиплым голосом. – Вы знаете, какой я человек? А? Нет? Никто не знает… Никто, в целом мире не знает! И никогда не узнает…

– Ну, пшел!

Она подтолкнула его в спину, и он очутился  в переулке. Сделав несколько кружевных шагов, Санек упал.

 

Продолжение 1 на сайте "Планета Писателей"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Thu, 19 Apr 2018 16:45:01 +0000
Записки Огурцова, окончание http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/280-zapiski-ogurtsova-okonchanie http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/280-zapiski-ogurtsova-okonchanie

zapiski 2

5 Разрыв

Прошел год, как мы с Алимом шли "в одной связке”, и в течение всего этого периода моей жизни надо мной как будто тяготел злой рок. Я работал на износ – но результаты были плачевны. Мой «альпинист» не выполнил ни одного пункта наших договоренностей, за моей спиной постоянно варилась какая-то скверно пахнущая каша. Вся наша прибыль оседала в его широких азиатских карманах, на мою же долю оставались лишь расходы да головная боль. Каждая капля выпитого мною тогда в «Шапочке» коньяка отлилась месяцами тяжкого похмелья. В довершение всех бед, национальный банк «Украина», в котором я имел глупость открыть счет, с развалился, похоронив под своими обломками все мои скудные сбережения.

Множество раз пытался я обсудить сложившуюся ситуацию с Алимом,– но всякий раз «альпинист» лишь весело хихикал, закатывая свои наглые раскосые глаза и отделывался пустыми, ничего не значащими шуточками. И вот теперь, наконец, я твердо решил расставить все точки над і.

Надо признать, что время было выбрано крайне неудачно. Наш брак был разрушен, я чувствовал себя одиноким и разбитым. Впрочем, все было уже предопределено.

Во вторник, я пришел в контору после тяжелой бессонной ночи, в самом сумрачном состоянии духа. Алим, как водится, запаздывал. Наконец объявился и, даже не поздоровавшись, беззаботно воскликнул:

– Ну, как дела на семейном фронте?

– Нормально,– хмуро проронил я, не представляя, каким образом он мог догадаться о моих неприятностях.

Мой партнер подошел к дивану и тщательно осмотрел его поверхность. Он смахнул тыльной стороной вялой, как блин, ладони несколько воображаемых пылинок с золотистой обивки и недовольно качнул головой. После этого начался утренний ритуал омовения рук.

Многое мне упорно не нравилось в Алим-беке. Не по душе была и эта его маниакальная чистоплотность.

В то утро он мыл руки с какой-то особенной тщательностью, словно хирург перед операцией, был как-то слишком уж самодоволен и жизнерадостен – я же был зол и раздражен на весь свет.

Вымыв руки, Алим, не спеша, вытер их полотенцем, взял со стола «Аргументы и факты», аккуратно развернул, поднял над головой и внимательно рассмотрел на свету с обеих сторон.

По-видимому, он остался, не вполне удовлетворен чистотою газеты, так как вздохнул с неудовольствием, но все-таки расстелил ее на диване и осторожно придавил своим тяжелым широким задом.

Повторяю: во мне все кипело. Алим раздражал ужасно. И я, без околичностей, высказал ему все, что накопилось у меня на душе.

В ответ, мой партнер лишь удивленно пялил на меня свои наглые оловянные глаза и добродушно хихикал, разыгрывая наивного простачка. Но, как ни вилял Алим, уклоняясь от прямых и ясных ответов, он все же оказался припертым к стене. Увидев, что дело зашло далеко, и факты его нечистой игры слишком очевидны, "Альпинист” изменил тактику и начал хамить. В мой адрес посыпались грязные оскорбления и совершенно дикие упреки. В итоге, мы рассорились, и Алим вышел из конторы, горделиво хлопнув за собой дверью.

Я вновь остался с носом. И поделом же мне! Так глупо попасться на всю эту пошлую карнеговщину, на все эти лживые речи о бескорыстной мужской дружбе!

Весь тот день я находился в подавленном состоянии, и ждал ночи, чтобы забыться во сне. Но пришла ночь – а я так и не сомкнул глаз. В голове бесконечной вереницей кружили тягучие черные мысли. Я ворочался с бока на бок, взбивая простыни. В четыре утра я уже был на ногах, в семь отправился на работу и прождал там Алима до 11 часов, а когда он явился, мы еще добрых три часа выясняли наши отношения. Лучше бы я этого не делал! Пустой и ненужный этот разговор лишь еще сильнее взвинтил меня, и я вышел из конторы, как побитая собака.

Я брел по улице, погруженный в свои невеселы думы.

Откуда выскочил этот автомобиль? Помню только, как скрипнули тормоза, и я почувствовал сильный удар в бок. Свет померк в моих глазах, а когда я очнулся, то увидел, что лежу на тротуаре. Надо мной склонилось несколько растерянных лиц. Я поднялся на колено и, пошатываясь, встал. В голове шумело, перед глазами плавали красные круги. Кто-то поддерживал меня под локоть, кажется, толковал что-то о скорой помощи, которая должна вот-вот подъехать, и о том, что в таком состоянии мне ходить нельзя. Я оттолкнул доброжелателя и пошел прочь.

Уж и не знаю, как я добрался до квартиры.

Я вошел в комнату и рухнул кушетку, как подкошенный сноп. Жить не хотелось. Казалось, какая-то могильная глыба придавила меня, и я перестал понимать, кто я и где нахожусь.

Я лежал в забытьи, не в силах шевельнуться, и вдруг отчетливо услышал легкие шаги. С неимоверным трудом мне удалось перевалиться набок и разлепить очи... В сиреневой полутьме мимо меня скользнула жена. Она была обнажена, и я ясно видел, как передо мной проплыло ее красивое загорелое тело. Ольга прошла в смежную комнату и затворила за собой дверь.

Я сел на кушетку и обалдело поглядел ей вслед. В ее комнате вспыхнул свет, и белая полоса пробилась в щель между дверью и полом. Раздался звонкий смех сына. Моя душа устремилась к ним, но дьявольская гордыня отверженного и непонятого самыми близкими людьми человека удержала меня на месте.

Я повернулся к двери спиной и... застыл.

Шторы на окнах были раздвинуты, и в комнату сочился мертвенно бледный ночной свет. В густом полумраке мягко таяли очертания серванта. На стене я увидел картину – женский портрет неизвестного мастера. В резких, ломаных изгибах лица светилась какая-то нездешняя мудрость. Яркие краски очаровывали, приковывая взгляд. Неожиданно женщина подмигнула мне, и ее лицо осыпалось, как мозаика в калейдоскопе. Из рамки выступила головка прелестной молодой дамы. Глаза красавицы горели умом и ласкою, и на нежных щечках алел румянец. Прекрасная незнакомка выглядывала из рамки, словно из окошка своего жилища. Она смотрела на меня с благосклонной улыбкой. Не было никаких сомнений в том, что это – живое существо.

Все это длилось не больше пяти секунд. Затем лицо дамы как бы подернулось рябью, потускнело и растаяло. И на том месте, где только что висела картина, теперь не было ничего.

Я опустил голову.

Я стоял в полутемной комнате, отбрасывая на пол длинную косую тень.

Странная, странная была эта тень.

Контуры туловища на полу, у моих ног, были очерчены косыми линиями в виде трапеции. Приставленная же к ней голова, в форме искривленного ящика, была сдвинута на бок.

Стояла глубокая тишина. Если бы сейчас раздался малейший звук за многие километры – я наверняка бы его услышал.

Не зная, что и думать, я вытянул перед собой светящиеся в полутьме руки и вышел на балкон.

Ни на секунду не усомнился я в реальности происходящего. 

 

6 Преступление Огурцова

Тихая летняя ночь… Светила полная луна, и на ее округлом боку виднелись контуры материков. Воздух был чист и приятен необыкновенно. Хотелось дышать, дышать этим воздухом вечно, и смотреть на красавицу луну, струящую мягкий маслянистый свет. Боже, как прекрасна, как восхитительна была эта ночь!

Нет, невозможно передать словами тех чувств восторга, умиротворения и покоя, что охватили мою душу!

Тело мое было, как бы соткано из упругих, сияющих волокон света, и я аккумулировал в себе всю мощь вселенной. Я поднял руки и, легко взмыв с балкона, полетел под засыпающим городом.

Внизу горели гирлянды уличных фонарей, в домах еще светились желтые, зеленые, голубоватые пятна окон. Подо мной изогнулось темное лезвие реки, серпом перерезающее город.

Дома казались рассыпанными по холмам чьей-то небрежной рукой, посреди улиц росли деревья с диковинными плодами. В воздухе был разлит никогда раньше не виданный мною, близкий к сиреневому, свет. Создавалось впечатление, что я лечу во сне. Но это был не сон. То была явь, полная волшебной, невиданной мной раньше жизни. Скорее, сном – серым, унылым видением – можно было назвать все мое прежнее существование.

Все, о чем я пишу здесь, как я и сам понимаю, похоже на сказку. Ах, если бы это действительно было так!

Я опустился на крышу одного из домов, покрытой желтой черепицей и уселся на конек. Напротив находилось здание кинотеатра, и на его фасаде, освещенном огнями неоновых ламп, висели рекламные щиты. И вот что меня тогда поразило: никогда раньше не видел я таких сочных красок! В особенности выделялся красный тон – он словно пел, пылая живым ярким светом. И еще: внизу ходили прохожие, я видел их, слышал все уличные звуки, но меня не видел и не слышал никто.

Я снялся с крыши, точно черный ворон, и стал парить над сонным городком.

То, что я сейчас выскажу, покажется вам вздором. И пусть! Пусть! Вот этот вздор!

Дома, деревья, даже уличные фонари казались мне живыми разумными существами. Я не могу объяснить, откуда взялось во мне это убеждение, но я знал, всем сердцем знал, что это так и есть.

Очень импонировали мне иные дома. Не те многоэтажные громады, что подавляют своей угрюмостью, но именно одноэтажные домики частных владений. Ах, что это были за милые наивные создания! Они походили на прелестных шаловливых деток, с лихо сдвинутыми, на затылки кепками крыш. Казалось, дома добродушно посмеиваются и строят рожицы, забавляясь.

Около одной такой хаты, озорно подмигнувшей мне бордовым окошком, стояла влюбленная парочка. Девушка прислонилась к стене спиной, раскинув руки и запрокинув голову с закрытыми глазами, а парень целовал ее в шею, и его руки жадно шарили по ее гибкому телу. Я уселся на ветку и стал наблюдать. Внезапно девушка открыла глаза и посмотрела в мою сторону. Она испуганно хлопнула густыми кукольными ресницами и точно окаменела. Парень ласково спросил:

– Что с тобой, моя прелесть?

– Милый, мне страшно!

– Да что ты, глупышка,– нежным голосом проворковал молодой человек. – Я же с тобой.

– Милый,– зашептала девушка,– не оставляй меня. Я боюсь!

Я улетел. Не знаю почему, но эта сценка оставила у меня на душе неприятный осадок.

Не стану рассказывать всего, что мне довелось увидеть той ночью. И без того, думаю, меня уже сочли сумасшедшим. Замечу только, что в небесах кипела жизнь. Я видел, как там отворяются окна и выглядывают сказочные существа; на островерхой крыше какого-то замка сидел гном в лаптях и играл на свирели. Горели крупные белые звезды; всплывало солнце, и в его мягких лучах сияли витыми разноцветными куполами маковки небесных церквей.

Я видел лики святых. И видел князя нашего города. Лицо у него монголоидного типа – холодное и равнодушное к людским страданьям. Он сидел в широкой воронке, занимавшей весь город, скрестив руки у могучего обнаженного торса.

Той ночью я забрел в какой-то парк. Там цвели деревья, и земля была покрыта нежными белыми лепестками, как снегом. В воздухе витал тонкий душистый аромат. За деревьями виднелась аллея, освещенная лилейным светом электрических фонарей. Я шел по аллее, ступая босыми ногами по нежным лепесткам, и вдруг увидел трюмо. Его зеркало было заключено в прекрасную резную раму, подставка черного дерева стояла на изящно выгнутых, словно паучьи лапки, ножках. С боков рамы отходили кронштейны в форме обнаженных, молочно-белых женских рук. Ладони были приподняты, и в них стояли золотые канделябры с зажженными свечами. Я подошел к зеркалу и посмотрелся в него.

Из черных пучин зазеркалья вышел сморщенный старик, тускло освещаемый ручьями искрящегося света. Я с тоской всмотрелся в свое отражение.

Я был наг, и мое тело было вялым, блекло-алебастрового цвета. Лицо ссохлось, как у древней мумии. Глаза – страшно усталые, потухшие и больные… Мне было не меньше тысячи лет!

Внезапно видение подернулось рябью.

Бежал, по морской волне, бледный луч луны, серебря дорожку галеры с женской головой и крылатыми глазами. В крутые скулы судна била черная волна, и на палубных скамьях сидели рабы, прикованные к веслам. В сиянии волны возник дом на прибрежном утесе; в окне мерцал огонек; я бросил взгляд в окно и увидел человека в чалме. Он сидел за деревянным столом, и в его руке застыло гусиное перо. Золотистый свет свечи рассыпался по густо исписанным листкам бумаги, и человек смотрел вдаль, рассекая пространство лучистым взглядом.

Рядом заиграла музыка, и я посмотрел на аллею. Трое юношей в светлых сияющих одеждах шли за цветущими деревьями, освещаемые светом электрических фонарей. Они играли на гуслях, напевая мелодичную песенку чистыми нежными голосами. Волшебные напевы лились прямо в мое истерзанное сердце, и оно задрожало, отзываясь им, как живая струна. Я поспешил за певцами, но едва достиг аллеи, как музыка смолкла, а юноши куда-то исчезли. На серебристый бок луны накатила туча, и все покрыла густая тень.

Я вышел из парка и очутился в узком извилистом переулке. Блестела, словно чешуя змеи, холодная мостовая в полумраке ночи. Три бетонных ступеньки уводили вниз, от них шла наклонная брусчатка… Еще три ступеньки. Площадка… Поворот. С левой руки, над кривой стеной из бута, вздымался черный забор. Чернел фонарный столб. На нем покачивалась лампа с металлическим колпаком, рассыпая иглы желтого света. Бренча цепью, над головой басисто залаяла собака. Большая лохматая голова вынырнула над забором и, люто оскалив пасть, остервенело задергалась на поводке. Из моей груди брызнула ответная волна гнева. Я приподнял руки, одновременно увеличиваясь в размерах и наливаясь страшной мощью. В ушах зазвенел грозный гимн войны. Медленно, не шевелясь, словно былинный змей-Горыныч, я взмывал над черным забором, над крышами домов и трусливо заскулившей собакой. Набрав высоту, я неспешно поплыл под звездным небом. Переулок сбегал на широкую извилистую улицу, похожую на русло высохшей реки. По ней змеилась балка и через нее был перекинут деревянный мостик без перилл. В стороне от моста бил черный фонтан, рядом горел костер, и возле него сновали какие-то люди. По другую сторону «русла» взбирались вверх прихрамывающие домишки. В некоторых окошках все еще горел свет.

Я подлетел к ближайшему из них и заглянул в окно.

Перед трюмо стояла девушка в белой ночной сорочке и расчесывала гребешком волосы. Она стояла ко мне спиной, и я мог видеть ее отражение в зеркале.

Девушка была неописуемой красы. Лицо – с высоким чистым лбом, овальным подбородком и прекрасными линиями носа и губ, поражало своим изяществом и каким-то неземным сиянием. На нежных щечках виднелись маленькие веснушки… Такая девушка не могла существовать на Земле, она могла жить только в моих сумасшедших грезах.

Проведя гребешком по густым прядям волос, девушка выключила свет и легла на кровать. Я продолжал нависать над открытой фрамугой. Прекрасная головка красавицы, в обрамлении пышных, чуть рыжеватых волос, покоилась на белой подушке, а ее обнаженные руки лежали поверх простыни. Я любовался красавицей, и меня все сильнее охватывало желание унизить ее, швырнуть в грязь и растоптать ее небесную красу! Из моей больной груди выползала слепая ненависть. Зачем, ах, зачем она была так ослепительно хороша!

Очевидно, девушка увидела меня.

В ее глазах вспыхнул ужас, и кулачки скомкали у груди простыню. И тогда я медленно, не спуская злобных глаз со своей жертвы, поплыл в окно.

 

7 Конец истории Огурцова

…Я убежден, что в каждом человеке сокрыты такие ужасные джины, о которых он даже и сам не подозревает. Случается, что эти существа выскакивают на поверхность нашего мира из черных омутов подсознания и ужасают нас своим разнузданным видом. И причем это касается не только каких-нибудь одиозных личностей, но даже и всех без исключения людей. Очень хорошо эту истину понимали святые люди. И уж они-то отлично видели своих заклятых врагов.

Вот я – человек порядочный, положительный, хоть как на меня не погляди, несмотря даже на мои мелкие и, как мне всегда казалось, вполне извинительные прегрешения на фоне всеобщей безнравственности и духовного регресса. И что же?

Едва лишь с меня были сняты печати нашего мира,– какой злобный урод выполз из моего естества под новые небеса! А ведь я, признаюсь уже теперь и в этом, любил, любил покрасоваться перед своими приятелями своей высокой духовностью! Как тонко рассуждал я о литературе, божественных заповедях и прочих высоких материях!

Жалкий шут!

Вот, в ту ночь я был предоставлен своей воле и увидел, чего стою.

 

Месяца через два после этой невероятной ночи брел я по городу без какой-либо определенной цели и размышлял о всякой всячине. К примеру, о гофмановском студенте Аксельме, попавшем в стеклянную банку, и о том, что могло бы произойти с этим романтическим поэтом, просиди он в ней эдак 30-40 лет.

Скверная личность выползла бы на свет божий из этой банки – уж можете мне поверить! Тупая, унылая личность со злым сердцем и пустыми глазами. Уж лучше бы этому наивному романтику, просидевшему в своем заключении столько лет, так и оставаться в нём до конца своих дней.

Я тащился по пыльным улицам, размышляя на всякие отвлеченные темы, как вдруг мне в голову залетела мысль о том, что не худо бы выпить чашечку кофе. Я поднял голову и осмотрелся. Район был малознаком, но во мне почему-то возникла уверенность в том, что поблизости должно быть кафе. Где именно, я не знал и пошел наудачу. И точно: квартала через два, у стены серого безликого здания, я наткнулся на парусиновый навес, под которым пили кофе какие-то молодые люди. Я зашел под навес и присел за свободный столик.

«Н-да… Скверная личность могла бы выйти из этого поэта… Пожалуй, какой-нибудь злой темной ноченькой она вполне могла бы выползти из своей унылой конуры и задушить сказочную принцессу. А затем вернуться в свою тараканью щель, и там очень умно и тонко философствовать о чем-нибудь возвышенном, поэтическом… Н-да...»

– Мужчина, я слушаю вас.

«Скверная, скверная личность…»

– Вы что, оглохли? Вы будете делать заказ?

Голос был грубым, раздражающим. Я поднял голову. Мне показалось, что время остановилось. Замерли запахи, движения, звуки… Я сидел за столом, как каменная глыба.

Точно из тумана, стал прорисовываться колеблющийся образ девушки в белом кружевном переднике.

«Ну, что сидишь? Хватай! Души!» – вдруг визгливо закричали во мне злобные чертики, и дикий разгул черных сил забушевал в моей груди. Что-то завыло и безумно захохотало в моем истерзанном сердце. Я физически ощутил, как мои пальцы сжимают белое горло своей жертвы.

Глаза официантки расширились и она испуганно попятилась от меня.

С огромным трудом я встал из-за столика и пошел прочь. 

 

… В нашем мире случайностей нет и быть не может в принципе. Все происходящее с нами, так или иначе, обусловлено цепью причин и следствий. Тысячу раз я проверял этот тезис на практике и ясно вижу, что прав со всех сторон. Ведь даже судьбы народов, а не только отдельных личностей, зависят от того, что посеяли их отцы и деды. Все это абсолютно точно и не вызывает во мне ни малейших сомнений – космические законы работают четко, как швейцарские часы.

Но лишь только дело коснется лично меня – как мне сразу кажется, что космические законы дали сбой, и провидение совершило чудовищную ошибку. Вот, например, я почему-то уверен, что если бы Ольга вела себя иначе – все в нашей жизни сложилось бы совсем по-другому. Я думаю (и даже уверен в этом) что в нашем разрыве в большей степени повинна она, чем я!

Ах, если бы она любила меня так, как я любил ее! Если бы она умела прощать, быть снисходительной и нежной. Но, с первых же дней нашей супружеской жизни, она пыталась скрутить меня в бараний рог и превратить в какую-то дрессированную комнатную собачонку.

Все мое мужское естество протестовало против такой несправедливости!

Я считал, что мужчина – это царь и бог в семье. Что на корабле должен быть только один капитан. И горе тому, у кого на судне – капитан в юбке!

Вы даже не поверите, из-за каких пустяков у нас вспыхивали скандалы!

Я набрасывался на нее, словно разъяренный бык, у которого махали перед носом красной тряпкой, а она жалила меня, как скорпион – так больно! – и, как я теперь понимаю, с наслаждением.

Я кричал на нее, я топал ногами и даже опустился до того, что дважды пустил в ход кулаки. А потом сам же, на коленях, вымаливал прощение. Но она не прощала – о, нет! Она помнила все свои обиды, лелеяла их и, при каждом удобном случае, тыкала меня носом в мою грязь.

У меня были подрезаны крылья, и я не мог взлететь, вот в чем дело! Я постоянно слышал от нее, как я плох – но никогда, никогда она не попыталась понять меня и как-то поддержать в трудную минуту.

Она все мечтала о неком прекрасном принце – таком, какие бывают лишь в сказках – но сама не слишком-то соответствовала образу кроткой любящей принцессы. Я же не хотел, чтобы она лепила меня под себя!

Я бунтовал, не желая смиряться, и все отстаивал свою независимость. Это была война, которую я проиграл. И вот, в одно прекрасное утро, на голубом горизонте появилась шхуна под алыми парусами, и на ее палубе стоял прекрасный принц.

Нет, я не жалуюсь и никого не осуждаю. Быть может, он и впрямь хороший человек, и они уплывут в свой светлый мир под алыми парусами – бог им судья. Я просто пытаюсь доказать… пытаюсь доказать, какой я молодец!

Вот, я снова стал жалеть себя. Вот в чем вся суть! И вновь я нянчусь со своими обидами, обвиняя во всех своих злоключениях кого угодно, но только не себя. И, даже после этой ужасной ночи, все еще пытаюсь найти себе оправдание, и продолжаю тешить свое раздутое самолюбие.

Надо же, а! Космические законы дали сбой! Не разглядели, какой я молодец! 

Ну, что же я за скотина такая?

 

По незнакомой улочке брел я, куда глаза глядят, точно был заведен неким ключом. В голове было пусто. Вместо сердца, в груди лежал камень.

И опять я думал о всякой всячине. О галерных гребцах, о черном зеркале, в котором я увидел себя древним стариком. И стоило мне прикрыть глаза – как передо мной всплывало улыбающееся лицо компаньона. А на него накатывал образ жены, и она кричала мне, прижимая к груди заикающегося сына, что это я искалечил ребенка, и разбил ее жизнь, и что теперь она уходит от меня к хорошему порядочному человеку. И мелькало трясущееся лицо перепуганного насмерть шофера, и кто-то поддерживал меня под локоть, и шептал на ухо, что в таком состоянии ходить нельзя и следует подождать карету скорой помощи. А я все шел, шел вниз, по каким-то кривым ступенькам, и почему-то видел себя маленьким мальчиком. Вот я пришел со школы с ранцем за спиной. На мне – синяя курточка с большими накладными карманами на груди и с рукавами, застегнутыми у запястий на металлические пуговки. Вьющиеся волосы зачесаны назад, и на моем худощавом лице повыскакивали угри. Но они совсем не портят моего лица. Я стою в бревенчатой избе, около лавки, на которой сидит мама. По дороге со школы я упал, больно поранил колено и порвал брюки. У меня сильно болит нога, но боль я могу превозмочь. Мне очень, очень жаль порванных брюк, и я горько плачу, а мама, прижимая меня к груди, ласково гладит мою русую головку. И столько беспредельной любви и кроткой нежности изливалось на меня от мамы, что я заплакал.

Из моих глаз хлынули слезы.

Не знаю, что нашло на меня, но я засмеялся, как одержимый. Струившиеся из моих глаз слезы тут же высыхали на горячих щеках, а я все хохотал.

Никогда в жизни я так не веселился. Мне было море по колено. Я хохотал бы, даже если бы меня били молотком по голове.

Я стоял у столба, увлажняя шершавый ствол горючими слезами и содрогаясь от приступов неудержимого хохота. Надо мной, бренча цепью, басовито залаяла собака. Я поднял голову и обомлел: над знакомым забором люто оскалилась знакомая пасть.

Сердце мое заныло, и такая безнадежная тоска охватила меня, что уж и не знаю, как я не умер на месте.

По знакомой брусчатке – пять шагов вниз. По трем знакомым ступенькам – еще ниже… Вот и улица, похожая на русло высохшей руки, по ней змеится балка… За мостом без перилл стоят какие-то люди, и по их скорбному виду тотчас видно, зачем они собрались.

Едва волоча ноги, я протащился через мост, прошел мимо собравшейся на похороны толпы и вошел во двор через открытую калитку. Скорбящие люди стояли и здесь. Я вошел в дом и, пройдя по узкому коридорчику, попал в комнату.

На столе стоит гроб, обтянутый красным сукном, а в гробу лежит ОНА… Горло девушки обвязано шелковой косынкой. У гроба, на табурете, сидит почерневшая от горя женщина со слезящимися глазами. Старушка нежно гладит чуть рыжеватые волосы покойницы и тихонько причитает: «Ах, ты, моя красавица! Ягодка ты моя, принцесса моя ненаглядная! Что ж ты ушла от нас, доченька… И какой же это изверг тебя со свету сжи-ил…»

Уж и не помню, как я вышел из этого дома.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Mon, 16 Apr 2018 14:19:36 +0000
Записки Огурцова, начало http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/278-zapiski-ogurtsova-nachalo http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/skazki-dlya-vzroslykh/item/278-zapiski-ogurtsova-nachalo

zapiski 

1 Письмо

Я держал в руках письмо. Вот что в нем было.

Высылаю вам эти записки. Многое из того, что вы в них прочтете, относится к разряду явлений, совершенно немыслимых. И, тем не менее, все тут, до последней точки, правда. Смешнее всего, конечно, то (хотя, понятно, ничего смешного тут нет и быть не может) что меня нужно немедля хватать, вязать и тащить в тюрьму, потому что преступление мое ужасно. Но в том-то и беда моя, что ни один суд в мире не признает меня виновным. Нести же в одиночку бремя этого ужаса я не в силах. И никто, никто, не может мне помочь!
Эту рукопись я отдаю в полное Ваше распоряжение. Вы вольны сделать с ней все, что Вам заблагорассудится – хоть сжечь ее в печке. Если же вы решитесь опубликовать ее в вашем издании (что очень маловероятно), то можете озаглавить так: «Записки сумасшедшего».
Фамилии своей называть не буду, можете поставить какую угодно. Ну, хотя бы Огурцов.

Ниже стояла корявая приписка.

Возможно, скоро я сойду с ума. Возможно, я покончу счеты с жизнью. Скорее всего, я вновь совершу что-нибудь гнусное. Я уже ни за что не ручаюсь и ни в чем не уверен.
Я рассыпаюсь на части – можете ли вы это понять?

Дочитав письмо (а оно пришло по почте вместе с бандеролью) я распечатал свернутую трубкой рукопись и ознакомился с ней. Затем минут пять расхаживал по кабинету, после чего перечитал и письмо, и рукопись еще раз и, сдвинув плечами, сунул то и другое в ящик своего редакторского стола. Там и пролежали эти записки почти целый месяц. И все это время они занозой сидели в моей совести.

И вот однажды я достал эту рукопись, сделал ей необходимую, с моей точки зрения, правку, разбил на главки и теперь выпускаю в свет.

 

2 Начало истории Огурцова 

Это наваждение длилось трое суток, но казалось, что оно тянется долгие годы.

В понедельник (день тяжелый) я развелся с женой и, хотя внешне все выглядело вполне благопристойно, этот шаг дался мне нелегко. Семь лет семейной жизни! Семь лет любви! (К чему кривить душой – ведь любовь к ней все еще жила в моем сердце). И вот в один злосчастный день все пошло кувырком.

А во вторник открылось, что меня предал компаньон. Впрочем, я и с самого начала предчувствовал, что этим все окончится.

Неприятности сыпались на мою голову, как горох из мешка. Еще каких-то три года назад я преодолевал их со стоической улыбкой. Теперь же они вызывали во мне приливы бешенства.

На работе я еще как-то удерживал себя в узде приличий, но дома на это уже недоставало сил. Напряжение, копившееся в моей душе  месяцами, искало выход – и меня прорывало. Маска цивилизованного человека слетала с меня, как шелуха, обнажая мое дикарское нутро. Ольга платила мне той же монетой.

В нашем доме постоянно царила предгрозовая атмосфера, ссора могла вспыхнуть в любой момент, как пожар в сухом лесу. Стена отчуждения между нами вырастала все выше. И мне и ей ясно было, что долго так продолжаться не может. Сын уже начал дичиться меня, от постоянных скандалов он стал заикаться, и жена таскала его на сеансы к каким-то шарлатанам-экстрасенсам. Я видел всю эту чушь, весь этот бред собачий – и ничего не мог поделать. И тут у нее объявился друг.

Но – довольно об этом. Кто любил – тот поймет меня и без слов. А кто нет – тому все одно не растолкуешь.

Стоит ли поверять бездушной бумаге, как лежал я в тот черный понедельник на диване, совершенно один, в квартире малоизвестных мне людей, как выл от тоски и метался в четырех стенах? Как бегал по вечерним улицам под дождем? Как стоял, глотая слезы, под такими дорогими, и теперь чужими окнами?

Умолчу… Скреплюсь…

Многое было похоронено мною в тот дождливый понедельник. Многое передумано. Но не забыто. Нет, не забыто… Опишу, впрочем, один эпизод.

Есть в нашем городе речка Быстрянка, и через нее перекинут высокий мост.

Около двух или, может быть, трех часов ночи стоял я на этом мосту, навалившись грудью на перила, и глядел в воду.

Дул ветер, сеял дождь. Вода в реке была холодна и темна. У берега чернели силуэты рыболовецких судов и лодок. Точно гигантские тюльпаны, горели на мосту фонари. Желтые блики света плясали на волне, ветер гнал зыбь, и вода тут и там вскипала фейерверками красных звездочек света.

Я все ниже и ниже сползал с перил и, чудилось мне, что вода вымывает из моей души всю грязь, всю скверну, и уносит ее в неведомые дали.

Река успокаивала, врачевала, вытягивала душевную боль, и меня все настойчивее охватывало хмельное желание броситься в воду. В душе поднималась, туманя рассудок, звенящая радость. Казалось, за моей спиной выросли крылья. Река звала! Река обещала забвение и покой, и краткий миг свободного полета!

Все-то в ту ночь висело на волоске. Мне только не хватило еще какого-то небольшого толчка, и я так и не прыгнул в реку.

Но – ночь прошла, наступило утро, и осветило все в иные тона. Мрачные тени растаяли, и в опустошенной груди воскресла надежда.

У меня вырвали сердце?

Что ж, прекрасно! Я обойдусь и без сердца!

У меня отняли сына?

Ладно! Я докажу! Я всем докажу!

Я окунусь в работу – да так, чтобы уж совсем не видеть белого света. И пусть наградою мне будет инфаркт или инсульт – шут с ним! Но я не сдамся, нет, не сдамся! Не дождетесь!

Я все равно не утону!

 

3 Алим-бек

А на следующий день открылось, что меня предал компаньон...

Но здесь необходимо вернуться на два года назад.

Работал тогда в моей фирме некий Алим Окайевич Тахтарбаев – крупный, желтолицый мужчина с хитрыми раскосыми глазами – то ли кореец, то ли казах или якут, шут его поймет. Уж и не знаю, как к нему прилепилось это прозвище – Алим-бек, но было оно, что называется, не в бровь, а в глаз. Наглый, коварный – ни дать, ни взять, бек азиатских степей. Дело свое, впрочем, Алим знал, со мною бывал неизменно дружелюбен, а уж какой был весельчак!

Вот, как-то утром, пришел я в контору – и уже на пороге, нос к носу, столкнулся с Алим-беком.

– Василий Николаевич,– радостно сообщил он мне,– а ты знаешь, что сегодня ночью тебя обокрали?

Такое известие, конечно же, совсем не порадовало меня, и я, насупившись, уточнил:

– Как обокрали?

– А так,– рассмеялся мне в лицо Алим. – Выставили окно, влезли в контору и вымели все подчистую!

И видно было, что человек радуется искренне, от души – словно выиграл автомобиль по лотерейному билету. Пожалуй, даже находится в некой эйфории. Умом-то, видимо, и понимает, что надо бы придать своей ликующей рожице подобающий случаю постный вид, да только вот поделать с собой ничего не может.

Я, признаюсь, положа руку на сердце, тяготился обществом Алима. Трудно объяснить, в чем тут причина, но только после встреч с ним на душе у меня становилось как-то муторно, и я чувствовал непонятный упадок сил. Алим же, напротив, от общения со мною словно бы даже расцветал, молодел на глазах – как будто бы испил из некоего источника живой водицы.

В особенности докучала мне его навязчивость. Он для чего-то постоянно искал приятельства со мною, названивал мне домой по сто раз на день и, причем даже, без всякого повода. Вел себя словно влюбленная женщина. Наконец, уже самый голос его в телефонной трубке стал вызывать во мне приливы депрессии. И я, как последний дурак, срывал свое скверное настроение на жене! А затем пошла вообще какая-то мистика.

Алим начал делать упорные попытки оказать мне мелкие услуги. Я инстинктивно чувствовал, что никаких одолжений от него принимать нельзя ни в коем случае. Не тем он был человеком, чтобы совершать благие дела за просто так: каждое «благодеяние» состояло у него на строжайшем учете. И, рано или поздно, за него пришлось бы платить стократ. Уж, можете поверить: если Алим угостил вас пирожком за пятак – это где-нибудь да зарегистрировано, внесено в какие-то особые реестры. И, на этот пятак, обязательно нарастут такие проценты, что, в итоге, вам придется покупать Алиму праздничный торт.

Скажут: бред, ерунда. Но вот случай.

Были у меня старенькие Жигули, а у Алима – брелок от ключей. И, как я ни отнекивался, он все же всучил мне его в подарок. И сразу же вслед за этим, попросил меня подкинуть его домой, – уже с таким видом, как будто он являлся полноправным совладельцем машины.

Я вынужден был согласиться его подвезти (за пирожок-то ведь нужно платить) хотя мне и надо было совсем в другую сторону. И, только лишь мы выехали на перекресток – он возьми, да и брякни с масляной улыбочкой на лоснящемся, как блин, лице:

– О, да ты – ас-водитель!

К чему он это сказал? Как говорится, ни к селу, ни к городу.

Я, на мгновение, отвлекся от управления автомобилем и в тот же миг в бок моего «Жигуленка» врезался грузовик. Мы выскочили на встречную полосу, лишь чудом не перевернувшись.

Позже шофер грузовика (водитель почти с двадцатилетним стажем!) и сам не мог объяснить, что заставило его поехать на красный свет. Говорит, что на него как бы нашло какое-то затмение.

Скажете, случайность? Не спорю. Только я в случайности не верю! Я даже думаю, что никаких случайностей в нашем мире вовсе нет. Тут – закономерность!

Алим высасывал из меня мои жизненные силы. И те неприятности, те недомогания, которые были предназначены судьбой ему, он, каким-то непостижимым чудом, переправлял мне.

Осознав это, я решил его уволить. Между нами произошла бур­ная сцена. И Алим-бек, хлопнув за собой дверью, порвал со мной.

 

4 Искушение

Прошло чуть более года. Мои дела шли прескверно. Я тянул лямку, как вол,– но видел перед собой одни тупики.

В середине апреля заглянул ко мне в контору Алим. Он зазвал меня в «Красную шапочку» для «делового», как он выразилсмя, разговора и заказал кофе и коньяк.

Начало было знаменательным.

Кофе, да еще с коньяком – так раскошелиться Алим мог только на нужного ему человека. Ибо, сказать по совести, был он редкий жмот.

Себе Алим взял зеленый чай, ибо кофе и алкоголь были ему противопоказаны – он не пил ни того, ни другого уже много лет. Единственной его отрадой были женщины, и он даже скрупулезно записывал все издержки на них в особый блокнот.

«Красная шапочка» импонировала мне по двум причинам. Во-первых, там можно было посидеть в приятном полумраке без опасений задохнуться в клубах табачного дыма. И, во-вторых, там не крутили надрывных блатных песен. Так что при беседе можно было не перенапрягать голосовых связок, рискуя сорвать голос. Все это, разумеется, Алим учел.

Итак, мы сидели за столиком у окна, в кафе было не слишком многолюдно. Алим долго принюхивался к чаю, прежде чем испробовать его на вкус. Затем повел осторожный разговор на футбольные темы. Сам он к футболу был абсолютно равнодушен, но действовал по методике своего духовного учителя, Даниеля Карнеги. (Чтобы завоевать расположение «нужного человека», следовало проявлять к его увлечениям неподдельный интерес).

С четверть часа Алим петлял вокруг да около, постепенно сужая круги. Наконец приступил к делу:

– Василий Николаевич,– сказал Алим, устремляя на меня открытый, твердый и, как он полагал, искренний взгляд. – Ты меня знаешь. И я тебя тоже знаю...

Я пригубил кофе, ожидая, что последует дальше.

– Ты человек честный, порядочный... – Алим-бек немного поколебался и, решив, что кашу маслом не испортишь, добавил. – Умный.

Это тоже входило в методику. Я не удержался, и с сарказмом заметил:

– И еще интеллигентный. Об этом тоже не забудь!

– Нет, серьезно. Я не шучу,– сказал Алим, с радостным воодушевлением глядя чуть выше моей переносицы, как рекомендовано в книгах его американского гуру. – Честно говоря, раньше я и не подозревал, какой крест ты несешь. Думал: ну, ходит человек с дипломатом, всю черновую работу взвалил на мастеров – а сам знай себе стрижет бабки. Но теперь, когда я открыл свое дело и хлебнул всего этого нашего бардака – теперь-то я думаю иначе. Теперь я вижу, как надо напрягаться, чтобы вымутить хотя бы что-нибудь. И какие надо давать взятки! И в какие играть игры с законом! Да, я это понял...

Он говорил, не спеша, тщательно взвешивая слова. По-видимому, эта речь была им спланирована заранее.

– Так вот... – он поперхнулся и кашлянул в кулак. – Я признаю, что был тогда не прав!

На моей памяти это был единственный случай, когда Алим, вот так открыто, без всякого нажима, признавал свою неправоту, и я тут же подумал, что здесь зарыта какая-то собака.

– Я год промыкался после того, как ушел от тебя,– продолжал Алим.– И теперь вижу: один в поле не воин. Нужно срочно перестраиваться. Короче, у меня к тебе деловое предложение: давай работать на пару!

Я уткнулся носом в чашечку. Так вот, оказывается, для чего он зазвал меня в кафе!

– Ну, что скажешь?

– Скажу, что это солидное предложение,– вильнул я в сторону, поскольку угощался за его счет.

– И его стоит обсудить!

Я ответил, что вреда от этого не будет, но пока не представляю, каким образом наши интересы могут совпасть.

– Все просто. Смотри,– пояснил Алим. – У тебя есть стройбаза, транспорт, кадры и материалы. А у меня – связи и интеллект.

Я невольно улыбнулся: мой интеллект Алим приравнял к нулю.

– Вот ты смеешься, – сказал Тахтарбаев. – А, между прочим, есть люди. Очень солидные люди. Они сидят у кормушки с бабками. И я к ним вхож!

– Что за люди?

– Ну, люди! Понимаешь? Просто люди. Профессионалы. Раньше они любили советскую власть. А теперь изо все сил любят незалежну Украину.

– И как? Доходный бизнес?

– Ого! Золотое дно! Ну, посуди сам: ни хрена не делать, ни за что не отвечать, а только кричать на всех углах, что мы – крутые патриоты. И при этом – все время держаться у корыта. Это – главный козырь в их игре.

Я допил свой коньяк.

– И каким боком ты хочешь протиснуться к их корыту?

– Левым, конечно. Левым,– Алим радостно прихихикнул. – Каким же еще?

Я призадумался. Было ясно, что этот «друг степей» втягивает меня в какую-то авантюру. Какая роль в ней отводилась мне?

Он посмотрел на меня напряженным взглядом – словно вербовал агента:

– Только, надеюсь, этот разговор останется между нами? Независимо от того, придем мы к соглашению, или нет?

Я кивнул в знак согласия. 

– Ладно,– оживился Алим. – Я знаю, что ты человек слова и на тебя можно положиться. Так вот, на днях из Киева приехал один дядька с мешком бабок. И часть этих бабок, если, конечно, за дело взяться с умом, может перекочевать в наши карманы.

– Каким образом? – спросил я. – Наденем маски и совершим ограбление?

Алим таинственно понизил голос, точно поверял мне государственную тайну:

– Тебе известно, что наш музей на ладан дышит?

– И что с того? Сейчас вся Украина на ладан дышит.

– А то, что сейчас ОНИ решили взяться за культуру!

Я едва не выронил стакан из руки:

– Боже, сохрани! Выходит, теперь ОНИ уже добрались и до нашей культуры?

– Вот именно. Как истинные патриоты незалежной Украины, они спасают от разрухи ее национальное достояние – краеведческий музей! Короче: необходимо срочно отремонтировать кабинеты, кровлю и отопление. И на все это выделены деньги. Большие деньги, Вася. Работы – минимум на год! А потом обещают подогнать еще несколько объектов.

– Так просто?

– Нет, конечно! Надо будет отстегнуть.

– И сколько?

Алим воровато оглянулся.

– Двадцать пять процентов.

– И все? А плохо им не станет?

– Ты за этих идейно продвинутых не беспокойся,– сказал Алим. – Ты лучше о себе подумай.

– Это нереально.

– Почему?

– Ну, прикинь сам, если только у тебя достанет на это воображения. Это сколько же надо нарисовать липы?

– Ну и что? – Алим усмехнулся. – Хочешь жить – умей вертеться.

– Где вертеться? На зоне?

– Ну, так же тебе объясняю,– горячо зашептал Алим, таинственно округляя свои раскосые глаза,– тут же задействованы очень солидные люди! Одним словом – мафия! Они же все друг с другом повязаны. Если мы будем исправно отстегиваться и не зарываться – какой смысл им нас топить?

– Не знаю, не знаю... Может быть, их возьмут за жабры, когда они что-то между собой не поделят. Ты ведь знаешь, время от времени такое случается. И тогда им понадобится кого-то сдать. И как ты думаешь, кого они отдадут на съедение в первую очередь? Да и мало ли что может случиться в их игре?

Алим перестал улыбаться и стал серьезным. 

– А, как ты думаешь, мне нравиться ходить по лезвию ножа, а? Давать взятки? Не спать по ночам? Или я не хотел бы работать честно? Но ты же не хуже моего знаешь, что в нашей стране работать честно невозможно!

На это мне было нечего возразить.

– Или я не прав?

– Прав,– сказал я.

Алим решительно ударил в ладонь ребром ладони:

– И третьего – не дано... Согласен ты с этим? С волками жить – по-волчьи выть.

Я не ответил.

– Смотри: они разграбили страну, вывезли за бугор все наши вклады, отгрохали там себе виллы и плюют на нас с тобой с высокой колокольни,– напирал Алим. – Или, может быть, ты станешь это отрицать?

Я промолчал, поскольку мне уже до чертиков надоели подобные разговоры.

– Так вот: мы живем в воровской стране,– гнул свою линию Алим-бек.– Система работает таким образом – и ты это знаешь не хуже меня – что любой, кто занимается делом, уже сидит у них на крючке. Выбор невелик: или быть честным, и лежать на кладбище, или играть по их схеме.

– К чему ты клонишь? – сказал я. – Или ты думаешь, я прилетел с Луны?

– Так что тебя смущает?

– Я не хочу плыть с ними в одной лодке.

Алим расхохотался – словно я сморозил какую-то глупость:

– Ай-яй! Да что ты говоришь! А у тебя что, есть выбор?

Я промолчал.

– Ну, хорошо! Чудесно! Не плыви с ними в одной лодке, Вася! Пожалуйста, не надо! Живи честно, как Иисус Христос! И когда твоему сыну будет не за что купить ботинки или молоко, а твоей супруге – лекарства, вот тогда ты им и объясни, что живешь по христианским заповедям.

– Я не живу по христианским заповедям,– сказал я. – Хотел бы – да не получается.

– Так что же ты, в таком случае, предлагаешь?

– Ничего.

– Да они только свиснут – и на твое место сбежится сотня человек! – напирал Алим – И еще задницы им лизать будут. Нет... Не знаю как ты – а я не хочу остаться за бортом. Мне надо что-то кушать, во что-то одеваться. Дать сыну образование. Да и вообще,– он плутовато подмигнул,– ведь ты же знаешь. Кхе-кхе... Я не монах. А тесное телесное общенье с женским полом требует финансовой подпитки...

Кто он? И как получилось, что я, живя всю жизнь в своем родном городе, не вхож к «большим людям», а этот пронырливый берендей – вхож?

– Послушай, Алим, давай играть в открытую... Скажи, ты можешь потянуть эти работы один?

– Могу! – без тени колебаний воскликнул мой визави.

– Тогда скажи: зачем я тебе нужен?

– Так я ж тебе уже сказал,– запетлял Алим. – Одной рукой две сиськи не ухватишь.

– Не спорю. Тут ты – дока. И все-таки хотелось бы услышать вразумительный ответ.

– Ну, хорошо, гмм.. гмм... – Алим стыдливо потупил очи. – Ты знаешь, Вася, мне всегда хотелось бы иметь друга. Понимаешь? Настоящего друга. Чтобы я был за ним, как за каменной стеной. Деньги – это так... тьфу, навоз! А я всегда завидовал тем людям, которые вот,– он сомкнул руки в замок,– готовы пойти друг за другом и в огонь и в воду!

Он смущенно замолчал, елозя чашкой по столу. Когда он заговорил, фальши в его словах я не заметил.

– Ведь, по сути дела, у меня нет друзей. Смотри: мне 35 лет, половина жизни осталась позади, а как я живу? С первой женой развелся... Вторая... Ну, как бы тебе это объяснить... У нас с ней нет ничего общего. Так, живем – хлеб жуем. Есть только сын. Но это – совсем другое дело. А так я – один. Понимаешь? Совсем один!

Он поднял на меня ищущий взгляд:

– А с тобой мы могли бы делать дела!

Алим плеснул мне в стакан коньячку:

– Большие дела, Вася! Но для этого мы должны быть уверены друг в друге. Понимаешь? На все сто! Идти вот,– он сомкнул руки,– в одной связке, как альпинисты. И не считаться с тем, кто сделал больше, а кто – меньше. И если они там, наверху, воруют вагонами, то и мы тоже должны как-то приспосабливаться. Здесь клюнул... тут клюнул... Гм гм... По зернышку, по зернышку... А прибыль,– он рубанул в ладонь ребром ладони,– пополам!

Окончание
Окончание на сайте "Планета Писателей"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Thu, 12 Apr 2018 13:35:21 +0000
Закат http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/item/276-zakat http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/item/276-zakat

 zakat

Нет, не забыть мне этот миг:

Над тихой речкой я летел,

В ладье на алых парусах,

И предо мною солнца лик,

Дыша покоем, нежно рдел,

Купаясь в ласковых волнах.

 

Краснели мирно облака,

Горели отблески лучей,

Багрянцем теплым на воде,

 

И нежная твоя рука,

Лежала на руке моей,

Подобно утренней звезде.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Лирика Mon, 09 Apr 2018 12:41:52 +0000
Здесь, вдали от земли http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/item/274-zdes-vdali-ot-zemli http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/item/274-zdes-vdali-ot-zemli

zdes vdali

Здесь, вдали от Земли, подо мной в глубине,

Блещут белые звезды, как россыпь монет…

Было то, иль приснилось мне в сказочном сне,

 

Что когда-то я жил на одной из планет?

Там страдал и любил! Замкнут времени круг.

Словно бабочка вышел из куколки я,

 

И увидел тогда с удивлением вдруг,

Что не прервана нить моего бытия.

Сброшен бремени груз! Тут ликует душа.

 

И любовь разлита в чудном этом краю.

И по облаку старец шагал не спеша.

Я спросил у него: «Где я, отче, в раю?»

 

Улыбнулся в ответ он на глупый вопрос.

И разверзлась у ног моих бездна тогда.

И я с сердцем испуганным к месту прирос,

 

И желтел океан подо мной, как слюда.

Мчался поезд по рельсам блестящим в ночи,

И в вагоне одном, в полупьяном чаду,

 

Жаркий спор о любви повели трепачи,

Словно два распустивших хвосты какаду.

И глаза я прикрыл, и увидел вдали,

 

Заалел над Землей гриб с кровавым венцом.

И пылали, сорвавшись с небес, журавли,

И упал в борозду кто-то тихо лицом.

 

И лежали вповалку во рвах мертвецы,

И сердца холодил нарастающий вой.

Мать дитятко свое, спрятав в платье сосцы,

 

Укрывала спиной от волны огневой.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Лирика Fri, 06 Apr 2018 11:31:33 +0000
Записки одного гения http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/yumor-i-satira/item/268-zapiski-odnogo-geniya http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/yumor-i-satira/item/268-zapiski-odnogo-geniya

 geniy

1. 10. 200* г.

Вчера возвращался с дружеской поэтической вечеринки, глядел спьяну на звезды, и вот какая мысль залетела в мою голову!

Это колько же это я опередил свое время и свою эпоху, братцы! Просто оторопь берет! Насколько же я чувствую, провижу дальше, тоньше и ярче всех остальных! Но кто же может это оценить – вот в чем вопрос?

Впрочем, ведь это и неудивительно, что мы, когорта избранных, плеяда гениев, и вообще духовные титаны человечества, не поняты современниками. Нас могут оценить лишь потомки, нам нужна многовековая перспектива. Ведь жил же в безвестности Рубенс! Был неведом широким массам и Вильям Шекспир… Да вот и я – кому нынче известен?

О, Млечный путь! Млечный путь! Величественное, потрясающее зрелище! Некоторых звезд уже, возможно, давным-давно нет – а они все тянут к нам свои лучи из космической бездны через тысячелетия и безмерные пространства.

Не так ли светят через века своим потомкам Шекспир, Данте, Пушкин и я? Не суждено ли и мне сиять в этом созвездии великих блистательной звездой, и даже затмить своим сиянием того же Шекспира, Данте и Пушкина?

Как знать, как знать…

 

4. 10. 200* г.

На днях раскрылся еще одной своей яркой индивидуальной гранью – выступил уже не только как самобытный поэт и прозаик, но и как непревзойденный публицист! И, кстати сказать, недурно это у меня получилось! Я прямо в глаза им это так и высказал – всем этим бездарям, что собрались на свое заседание по поводу издания их очередного альманаха «Алые паруса». Боже, какая серость! Какая убогость мысли! Понятно, если бы среди авторов был я – это явилось бы украшением всего сборника. И уж как бы я засиял в нем! Как засверкал бы всеми гранями своего самобытного ярчайшего таланта!

 

6. 10. 200* г.

Вчера ходил по городу и присматривал себе место для памятника.

Понятно, наш народ – ужасный дикарь и сармат: ставит памятники своим гениям лишь посмертно. Нет, чтобы взять, да поставить уже при жизни – куда там! Живешь-живешь – и никто тебя не замечает. Только строят козни и досаждают. А как канешь в лету – так сразу спохватятся. Батюшки-светы! Ведь среди нас жил гений! Ведь он же ходил по этим мостовым, дышал одним с нами воздухом! И давай гоняться за его дневниковыми записями, исследовать всевозможные периоды его жизни! Вот тут-то эти мои записи и пригодятся!

 

10. 10. 200*г.

Позвонила вчера вечером одна поэтесса, а трубку – возьми и подними жена. Тебя, говорит, спрашивают. Ну, толковали мы малость с поэтессой. Она читала мне свои новые стихи, испрашивала моего мнения о них, которое она очень высоко ценит. Я, разумеется, дал ей несколько дельных рекомендаций и, уже где-то в первом часу ночи окончил разговор. И вот, не успел я положить трубку, как жена мне:

– Кто это был?

И причем таким агрессивным, таким недовольным тоном! А я – весь еще под впечатлением от нашей высокодуховной поэтической беседы – и отвечаю ей:

– Изабелла Изабор.

– Какой еще такой забор?

– Поэтесса,– растолковываю жене. – Изабелла Изабор.

Спокойно ей так, взвешенно отвечаю. А она мне:

– Ну, так и что с того, что Изабор? Нормальные люди, пусть они даже и поэтессы, не звонят к женатым мужчинам за полночь. И не висят на телефоне по три часа. А если у них и хватает наглости звонить в столь поздний час – то они хотя бы представляются.

Ну, что тут скажешь? Как говориться, комментарии излишни! Мало того, что у моей жены нет этого чувства прекрасного, этой поэтической тонкости, душевного такта, столь необходимого супруге гения – так она еще и на скандал нарывается!

Объясняю ей, как глубоко она не права.

Во-первых, Изабелла позвонила мне не за полночь – а до полуночи, а точнее, в половине двенадцатого. А это – разница. И позвонила она мне единственно потому, что написала стихотворение: «Люблю тебя, мой друг печальный», и ей захотелось его мне прочесть. Не мог же я, как человек тонкий и благовоспитанный, сдержать ее душевный порыв? Естественно, не мог. Да и «висела-то она на телефоне» вовсе не три часа – а лишь один час и двадцать пять минут. Я специально время засек! Так что тут тоже явное преувеличение. Теперь насчет того, что нормальные люди, когда звонят кому-то по телефону – то обязательно представляются. Чушь! И вот доказательство. Я, когда звоню кому-нибудь – то никогда не представляюсь. А зачем? В нашей среде это не принято. «Здоров, старик!» «Привет, подруга!» – и все дела. И что же это теперь выходит, что и я ненормальный?

А она мне в ответ:

– Выходит, что так.

Ну, я, братцы мои, тоже за словом в карман не полез – не на таковского напала!

– Что ж,– говорю я своей супруге.– Пожалуй, ты и права. Если за норму считать серость, убогость мысли и пошлые рамки мещанских приличий, а отклонением от нормы – поэтическую гениальность и тонкие душевные порывы, то я, действительно, ненормальный! А ты – вполне здорова.

И что же она мне ответила? Усмехнулась так желчно, и говорит:

– Ты лучше бы кран в ванной починил, гений! Уже вторую неделю вода капает.

Каково?! На часах – почти два часа ночи, а ей кран в ванной чинить загорелось! И при чем тут вообще кран, когда речь идет о литературе, о высоком искусстве! Вот в этом-то кране, как в капле воды, и отражена вся приземленность моей жены!

 

12. 10. 200* г.

Муха – большая и назойливая – с жужжанием влетела в открытую форточку. Я долго гонялся за ней с полотенцем, предварительно сдвинув на окне тюль и раздвинув портьеры, чтобы в окно вливалось как можно больше света и, надеясь при этом, что глупая муха полетит на него и усядется на оконное стекло. Тут-то я и прихлопну ее. Опыт в этом деле у меня уже имелся немалый. А потому я предусмотрительно убрал с подоконника чашку с недопитым кофе, рюмку с выпитым коньяком, будильник, подсвечник, подставку для карандашей, настольное зеркальце, кварцевую лампу, гипсовую статуэтку обнаженной античной девушки, вокруг которой кольцами извивалась змея, дырокол и еще кое-какую дребедень. Прошлой осенью я этого не сделал. Помнится, тогда, кроме всякой всячины, на подоконнике стояла еще и фарфоровая ваза – свадебный подарок тещи. И я, схватив подвернувшуюся мне под руку малиновую блузку жены, погнался за такой же вот наглой противной мухой, а она преспокойно уселась на оконное стекло. Я, как последний болван, ударил по мухе блузкой. Муха, разумеется, увернулось, а оконное стекло разбилось вдребезги. Вместе с вазой, слетевшей на пол. Муха же, взмыв вверх, уселась на дверной наличник и с ехидством стала наблюдать за тем, как я, стоя на коленях, собираю осколки. Во всем этом, разумеется, была повинна моя глупая жена. И надо же было ей додуматься положить в кармашек блузки связку ключей! А затем еще и бросить ее, как приманку, на диване. Как будто ей и невдомек было, что специально для ключей на свете существуют женские сумочки, а для одежды выдуманы платяные шкафы! Но попробуй доказать что-нибудь женщине! Я, конечно, попытался потом объяснить ей, с присущим мне тактом и выдержкой, как она была неправа. Но где вы видели женщину, способную признать свою неправоту? Женщины, скажу я вам, вообще начисто лишены самокритичности. Да и оригинальности мышления тоже. Вот взять, чтоб далеко не ходить, хотя бы и мою жену. Целый год после этого случая она по сто раз на дню талдычила мне одно тоже: мол, застекли окно – и баста! А это, согласитесь, кого хочешь, может достать. И так она допекла меня этим треклятым стеклом – хоть волком вой! И это в то самое время, когда в мире происходят такие важные события! Украина сбивает российский самолет, Америка бомбит Югославию, а я работаю над своей новой поэмой «Любовь и под парусами»!

 

P. S.

А вот еще один пример женской логики.

Недавно жена заявила мне, будто бы в нашем доме, нет мужчины. А кто же я, позвольте узнать? Это уже даже и не смешно. Как же это мужчины нет, когда у меня в паспорте, в графе пол, написано русским языком по белому – мужской. Ну, а если я не мужчина, то кто же? Женщина?

 

13.10.200*г.

Вчера все-таки присмотрел неплохое местечко. Это на Суворовской, как раз перед парком Ленина. Там и многолюдно, и дома такие импозантные – но место, блин, уже занято: стоит Суворов! Потом сходил в сквер за драмтеатром – а там влез Потемкин. И когда он так лихо успел? Ведь недавно же еще площадь пустовала! И что же мне теперь прикажете делать? Стоять где-нибудь на задворках?! Все лучшие места порасхватали! И вот какая мне тогда запала мысль. В самом Ленинском парке сидели некогда на скамеечке бронзовый Ленин и бронзовый Сталин, тот, что Иосиф Виссарионович. Причем Сталин, как верный соратник Ильича, подстелил на скамейку свою шинель – так оба вождя пролетарской революции на сталинской шинели и сидели. А потом, когда Сталина развенчали, приехали темной ноченькой какие-то молодцы – да Сталина от Ленина и откололи, вместе с куском шинели. Пришел народ наутро в парк – ба! а Ленин-то сидит уже один, без товарища Сталина! И по сию пору еще даже сидит на обломке сталинской шинели – считай, лет семьдесят прошло, как он там восседает. Так вот, я и думаю: Ленина тоже пора скинуть. Посидел, брат ты мой, – и будет, нечего рассиживаться, пора и честь знать.

 

14.14.200*г.

Что общего между мной, Достоевским и Львом Николаевичем Толстым? Что нас объединяет? И в чем наше различие? Думал об этом весь вечер, и вот к каким выводам пришел.

Во-первых, борода! И у меня, и у Льва Толстого, и у Достоевского наличествует борода! Затем – глаза. Минут десять рассматривал себя в зеркало, и что же обнаружил? У меня такой же острый, пронзительный и все подмечающий взгляд, как и у Достоевского, и Толстого – взгляд большого мастера художественного слова.

А что нас различает? Опять-таки борода! У Толстого и Достоевского бороды длинные, окладистые, а у меня – веером торчит.

 

10.15.200*г.

Ходил на телевидение. Предложил им, чтобы сделали обо мне фильм или же, на худой случай, взяли интервью. Но там отказались. Почему?

Плетут интриги! Специально замалчивают, что в нашем городе живет гений!

 

12.18.200* г.

Был в газете. Подкинул им идейку – нарисовать, в серии очерков, мой литературный портрет. Не клюнули!

 

10.10.2507 г.

Кольцо сжимается. Чувствую, хотят со свету сжить!

Факты? Ладно, возьмем одни лишь только голые факты. Пушкина и Лермонтова – застрелили? Застрелили! Есенина и Маяковского довели до самоубийства? Довели. А Рубцов? Его, как я узнал совсем недавно, задушила собственная жена! Иными словами, прослеживается четкая тенденция – над всеми гениальными поэтами тяготеет некий злой рок. И вот вопрос: откуда ждать удара мне? От жены? От завистников? От ФСБ?

 

P.S. Слава Богу, что моя жена не пишет стихов! А то бы она меня непременно задушила! Как Рубцова!

 

14. 15. 2012 г.

Вчера заметил слежку.

Шагаю себе по улице, погруженный в свои думы, а за мной какой-то мужик увязался. Вроде бы как по своим делам идет. И даже в мою сторону не глядит. А вид – подозрительный!

 

14. 14. 2012 г.

Увидел еще одного странного субъекта. Иду это я с поэтом Тюлькиным по Абрикосовой, толкую с ним о высоком предназначении поэта. Двигаемся не спеша, наслаждаясь прекрасной погодой и высокодуховной беседой. Вдруг обгонят нас какой-то тип в кепке. Поравнялся с нами – и зырк на меня одним глазом. И дальше поскакал!

Я Тюлькину и говорю:

– Ты ничего не заметил?

А он в ответ:

– Нет, ничего. А что?

Я говорю:

– Да вот тот тип, что нас только что обогнал – как-то он косо на меня глянул!

– Ну, мало ли,– говорит Тюлькин. – Глянул и глянул. Тебе-то что?

– Э, нет! – отвечаю ему, помахивая пальцем. – Неспроста это! Ой, не спроста! Замышляет что-то.

И весь день у меня потом этот странный прохожий из головы не выходил.

 

17. 17. 1897 г.

Заперся дома, третий день никуда не выхожу. Жена стала очень подозрительна. Ходит по дому как тень, словно в доме покойник лежит. Спрашивает, как мое самочувствие, не хочу ли чего-нибудь поесть… С чего бы это вдруг забота такая? Может быть, отравить хочет? Сговорилась с тем типом, что меня давеча на Абрикосовой обогнал, и теперь хочет на тот свет спровадить! А потом продать за границу все мое литературное наследие. Там за мои рукописи миллионы отвалят. А воспоминания, мемуары? Хе-хе! Это же бесценное достояние для наших потомков! И ведь все это может уплыть к черту на кулички!

Как подумаешь обо всем этом – аж оторопь берет!

 

21. 30. 20087 г.

Спрятал рукописи в печку. Сейчас у нас паровое отопление – а раньше было печное, и в моей комнате сохранилась груба. Тайник, конечно, не бог весть какой. Но… авось не допрут!

Теперь я понял весь их расклад! Тот тип с Абрикосовой, видать, уже давно охотится за моими рукописями и, параллельно, крутит шашни с мой женой! Потому-то она вокруг меня и вытанцовывает! А после моей кончины передаст мое литературное наследие своему хахалю. Тот издаст все под своим именем и, таким образом, войдет в историю мировой классики. Толькин тоже не прост. Очень не прост. Не с ними ли он заодно?

 

Прерываю свои записи: пришла машина с красным крестом, и из нее к нам в дом направляются какие-то люди в белых халатах. Скорее всего, работники спецслужб, переодетые санитарами.

Пока не пришли, спрячу-ка я эти записи в печку.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Юмор и сатира Thu, 29 Mar 2018 11:54:42 +0000
Трусливый Гога, окончание http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/uporkhnuvshee-detstvo/item/265-truslivyj-goga-okonchanie http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/uporkhnuvshee-detstvo/item/265-truslivyj-goga-okonchanie

goga 3 

3. Расплата

Стол во дворе дома, на нем кувшин, блюдечко, детские книги. Поодаль в кресле-качалке сидит Люба и читает книгу. Входит Витя, следом бежит Шарик.

ШАРИК Тяв-тяв-тяв!

ЛЮБА (отрывает взгляд от книги) О, какая красивая собачонка!

Соскакивает с кресла.

ВИТЯ (важно) Это я ее нашел!

ЛЮБА (подбегая к Шарику) Ух, ты! (присев, поглаживает собачку) Ка-кая важная! А как ее зовут?

ВИТЯ Шарик.

ЛЮБА А почему Шарик? Давай лучше назовем ее Дружком.

ВИТЯ (тоном, не терпящим возражений) Нет, это Шарик. (толкает Любу в плечо) Отойди от него.

ЛЮБА В чем дело, Витя? (встает на ноги)

ВИТЯ (заслоняя собой Шарика) Это моя собака!

ЛЮБА Ну, так и что? Что же, теперь никто и подойти к ней не может? (заходит к Шарику с другой стороны, хлопает себя ладошкой по ноге) Дружок, ко мне!

ВИТЯ (властно) Шарик, сидеть!

ЛЮБА Дружок, Дружок! (цокает языком, пытаясь подманить собачку)

ВИТЯ (недоуменно помахивая сложенной в лодочку ладошкой) Какой Дружок? Какой Дружок? Ведь это же Шарик, не ясно, что ли?

ЛЮБА А почему Шарик? Мне, например, больше нравится Дружок.

ВИТЯ Но это же Шарик, а не Дружок, понимаешь?

ЛЮБА Это что, он тебе сказал?

ВИТЯ (задиристо) Да, он!

ЛЮБА А он что, по-человечески разговаривать умеет?

ВИТЯ Нет, он по-собачьи говорит.

ЛЮБА А ты разве собачий язык понимаешь?

ВИТЯ Да, понимаю!

ЛЮБА Не выдумывай, Витя.

ВИТЯ Так я и не выдумываю. Он знаешь, какой умный? Смотри: Пушок! (молчание) Дружок! (молчание) Шарик!

ШАРИК Тяв-тяв!

ВИТЯ Видала? (пытается стянуть с плеч ранец) Ну, что стоишь? Помоги!

ЛЮБА А волшебное слово? Забыл?

Витя пытается снять ранец, вертя плечами и извиваясь.

ЛЮБА (насмешливо) Ну, ну…

ВИТЯ (ласково) Ну, Любочка, сестричка, помоги мне, пожалуйста, снять ранец, а?

ЛЮБА Вот так-то лучше (снимает ранец)

ВИТЯ (командным голосом) И положи на стол!

ЛЮБА Ах, вот ты как! (кладет ранец на землю) Значит, когда тебе нужно было – то: «Любочка, сестричка!» а как я тебе помогла – так сразу же закомандовал?

ВИТЯ (показывая Любе язык) Ме-е…

ЛЮБА Так ты еще и дразнишься? Ах ты, сосиска!

ВИТЯ (гримасничая) Бе-е…

ЛЮБА Ну, хорошо-хорошо, Витя, погоди: тебе еще придется ко мне обратиться.

ВИТЯ Ну и хрю!

ЛЮБА Все, больше я с тобой не вожусь, раз ты такой противный.

ВИТЯ Ну и не надо. Па-адумаешь! Дружок!

ЛЮБА (насмешливо) Как ты сказал? Дружок?

ВИТЯ У-у, Любка-бубка (сердито пинает ранец) Это я из-за тебя все перепутал! (хнычет)

ЛЮБА (поднимая руку) Шарик! Шарик!

ШАРИК (звонко) Тяв-тяв! (подпрыгивает, пытаясь коснуться лапами Любиной руки)

ВИТЯ (со звонким смехом сквозь блестящие на ресницах слезы) Шарик! Шарик! (радостно подпрыгивает вместе с собачкой, по заячьи сложив руки у груди) Дружок! (оттесняет Любу от Шарика) Моя! Моя собачка!

ЛЮБА Он, наверное, голодный. Надо дать ему молочка.

Направляется к столу и берет кувшин. Витя с воплем бросается к сестре, по рачьи расставляя у головы руки. С разбега врезается Любе в живот головой.

ВИТЯ Ва-а! Мой! Мой Шарик! (отпихивает Любу от стола) Я сам! Я сам дам ему молока! (забирает у Любы кувшин, наливает молоко в блюдечко и торопливо несет Шарику)

ЛЮБА Смотри, не споткнись.

ВИТЯ Фе! (показывает Любе язык. Присев, подсовывает блюдечко Шарику) На! На, Шарик, пей!

Шарик лакает молоко.

ЛЮБА (подбоченившись) Ну, хорошо. А где же он будет жить?

ВИТЯ В будке.

ЛЮБА В какой будке?

ВИТЯ В той, которую я смастерю!

ЛЮБА (с недоверчивой улыбкой) Ты?

ВИТЯ Да, я! Вот я сейчас пойду в сарай, принесу доски, пилу, молоток, гвозди и сделаю ему будку.

ЛЮБА (иронически улыбаясь) Ну-ну. Поглядим…

Усаживается в кресло и начинает читать. Витя уходит. Шарик убегает. Входит Витя с молотком, ножовкой, гвоздями и дощечками.

ВИТЯ А где Шарик? (вываливает материалы и инструмент на землю)

ЛЮБА Ушел.

ВИТЯ Куда?

ЛЮБА На кудыкину гору, где растут помидоры.

ВИТЯ Не выдумывай. (кричит) Шарик! Шарик!

ЛЮБА Да пускай погуляет. Вернется – а у него уже будка готова. Вот удивится!

ВИТЯ О! Точно! Я ему знаешь, какую хорошую будку смастерю? В нее ни дождь, ни снег не попадет! А когда я вырасту, я знаешь, кем стану?

ЛЮБА Кем?

ВИТЯ Кирпичником!

ЛЮБА Кем-кем?

ВИТЯ Кирпичником! Я буду дома из кирпичей строить! Вот какие (поднимает руки) На десять этажей! Нет, на сто этажей!

ЛЮБА Так ты же вчера космонавтом хотел стать.

ВИТЯ Нет, космонавтом я уже перехотел. Космонавтом не интересно. Я лучше буду кирпичником.

Пытается забить гвозди в дощечку. Гвозди гнуться и не забиваются. Швыряет молоток.

ЛЮБА В чем дело, кирпичник?

ВИТЯ У! Гвозди червивые!

ЛЮБА Какие-какие?

ВИТЯ Червивые и тупые. Видишь, как извиваются, а в доску не лезут.

ЛЮБА А, может быть, это мастер такой?

ВИТЯ Нет. Это гвозди такие. Вот придет папа с работы, даст мне хороших гвоздей, и мы вместе с ним знаешь, какую будку Шарику сделаем?

Пытается отпилить дощечку. Швыряет ножовку.

ЛЮБА В чем дело, мастер-ломастер?

ВИТЯ Ножовка тупая.

ЛЮБА А, может быть, мастер безрукий?

ВИТЯ Нет, это ножовка во всем виновата. Вот придет папа с работы, наточит ей зубья – и потом ты увидишь, как я буду ей пилить!

Берет со стола книгу, подходит к Любе и толкает ее.

ЛЮБА В чем дело, Витя?

ВИТЯ Пусти, я буду читать книгу.

ЛЮБА Ну, а я тут при чем?

ВИТЯ Потому что это мое кресло!

ЛЮБА С каких это пор?

ВИТЯ А потому, что я всегда тут читаю!

ЛЮБА Ну и что? Я тоже тут всегда читаю.

ВИТЯ Нет, это я всегда тут читаю. (толкает Любу)

ЛЮБА Да что ты толкаешься? Ты бы лучше поприбирал за собой.

ВИТЯ У!

Толкает Любу плечом. Наваливается на нее, мешая читать. Люба встает с кресла. Витя занимает ее место.

ЛЮБА Ну, ты и вредина, Витя!

Витя, не отвечая, читает книгу. Люба уходит и возвращается с красками и альбомом для рисования. Садится за стол, рисует. Витя, оторвавшись от чтения, наблюдает за ней, затем вскакивает и убегает. Возвращается с альбомом и красками.

ВИТЯ (толкает Любу) Пусти! Я буду рисовать!

ЛЮБА Но ты же только что горел желанием читать!

ВИТЯ Я уже перегорел!

ЛЮБА Быстро ж ты перегораешь!

ВИТЯ Потому, что эта книжка не интересная. Я лучше буду рисовать. Я когда вырасту, знаешь, кем буду?

ЛЮБА Знаю. Кирпичником.

ВИТЯ Нет, я художником буду! Я знаешь, какие картины буду рисовать?

ЛЮБА Какие?

ВИТЯ Я портреты рисовать буду!

ЛЮБА Чьи портреты?

ВИТЯ Ну… всякие… разные портреты.

ЛЮБА А, например?

ВИТЯ Ну, Шарика портрет, например… Или Муркин…

ЛЮБА Ты бы лучше занялся каким-нибудь полезным делом, художник!

ВИТЯ (удивленно) Каким полезным делом? Я уже давным-давно все полезные дела переделал.

ЛЮБА Неужели? А инструмент ты за собой уже прибрал?

ВИТЯ Потом приберу.

ЛЮБА А уроки ты сделал?

ВИТЯ Потом сделаю.

ЛЮБА А когда это – потом?

ВИТЯ Когда отдохну.

ЛЮБА А почему не сейчас? Ты что, сильно перетрудился?

ВИТЯ Нет. Сперва я должен порисовать, потом поиграть в солдатиков, потом пообедать, потом отдохнуть…

ЛЮБА Отдохнуть от чего?

ВИТЯ (удивленно) После обеда отдохнуть… а потом я еще немножечко поиграю и сразу же сяду за уроки.

ЛЮБА Да, напряженный у тебя, однако, график… Смотри, не переутомись!

ВИТЯ Фе! (толкает Любу) Ну, что расселась на моем месте, как корова? Пусти!

ЛЮБА Так ты еще и обзываешься? Спасибо, Витя.

ВИТЯ Пусти, я сказал!

ЛЮБА А почему это я должна тебя пускать?

ВИТЯ Потому, что я буду тут рисовать Шарика!

ЛЮБА А я тут рисую розы. Понял?

ВИТЯ А я Шарика буду рисовать, поняла? А ну, пусти! (толкает Любу)

ЛЮБА Ну, ты и нахал.

ВИТЯ У! Любка-бубка!

Выталкивает сестру из-за стола. Усевшись на ее место, рисует. Люба садится в кресло, читает книгу.

ВИТЯ (вскакивает из-за стола и бежит к Любе) Люба! Любочка, сестричка! Посмотри, какой я красивый портрет нарисовал!

ЛЮБА (рассматривает рисунок) И чей же это портрет?

ВИТЯ Шарика!

ЛЮБА Да? А я-то думала, что крокодила.

ВИТЯ (убежденным тоном) Нет, это же Шарик! Не видишь, что ли? Только он еще не совсем дорисованный.

ЛЮБА Ну, так иди и дорисовывай.

ВИТЯ Потом дорисую. (бросает рисунок на землю)

Люба читает. Витя заходит ей за спину, складывает ладонь трубочкой и тарахтит в ухо.

ЛЮБА (возмущенно) Да что это такое, Витя? Сколько можно?

ВИТЯ Это я еду на тракторе! (качает кресло и тарахтит)

ЛЮБА Да отстань ты!

ВИТЯ Ну, я же на тракторе еду, а ты тут расселась.

ЛЮБА Брысь под лавку!

ВИТЯ Сама брысь! Расселась тут на моем тракторе – и командует!

ЛЮБА Ну, хорошо, Витя. Едь на своем тракторе. Но ко мне больше не подходи, понятно?

Пересаживается за стол и рисует. Витя устраивается в кресле, раскачивается и тарахтит. Затем вскакивает, подбегает к столу и залазит на него. Сидит на краешке стола, спиной к Любе, поднеся к глазам сложенные биноклем руки и болтая ногами.

ЛЮБА Я же сказала: ко мне не подходи. Ты зачем вылез на стол?

ВИТЯ Это я на корабле плыву! (крутит воображаемый штурвал и гудит)

ЛЮБА Брысь! (толкает Витю в спину)

ВИТЯ (упав со стола) У-у, Любка! Ты зачем меня в море столкнула?

ЛЮБА Это не я.

ВИТЯ А кто?

ЛЮБА Это тебя волной смыло.

ВИТЯ (радостно вскакивая на ноги) О, точно! Это корабль попал в шторм, поднялись вот такие волны (поднимает руки), и я упал за борт. И теперь я плаваю в море. (медленно ходит вокруг стола, высоко поднимая ноги и размахивая руками)

ЛЮБА Ты еще не утонул?

ВИТЯ Нет! Я когда вырасту, знаешь, кем стану? Матросом!

Начинает карабкаться на спинку стула.

ЛЮБА Да что это такое, Витя? Отстань!

ВИТЯ Так я же лезу в спасательную шлюпку, неужели не ясно?

ЛЮБА Да отвяжись ты, тебе говорят!

ВИТЯ (кричит Любе в ухо) Тону! Тону! Спасите! Помогите!

Виснет на спинке стула. Люба встает. Витя падает вместе со стулом.

ЛЮБА Ну, все. Кажется, утонул.

ВИТЯ У, Любка! (хнычет)

ЛЮБА Эй, моряк, спички бряк, растянулся как червяк!

Витя вскакивает и зло пинает стул.

ЛЮБА А стул-то тут при чем?

ВИТЯ (оттопырив нижнюю губу) Фе!

Обиженно кладет руки на голову. Люба берет альбом, краски и уходит. Какое-то время Витя стоит в оскорбленной позе, затем опускает руки и озирается. Крадущимися шагами идет вслед за Любой. Появляется Люба, в руках у нее учебник и тетради. За ней идет Витя.

ЛЮБА Да что ты ходишь за мной хвостом, как пришитый?

ВИТЯ А что ты будешь делать?

ЛЮБА Уроки.

Кладет на стол учебник и тетради, поднимает стул и садится на него. Раскрывает учебник. Витя бродит вокруг стола.

ВИТЯ А что ты будешь делать? Биологию?

ЛЮБА Нет.

ВИТЯ Географию?

ЛЮБА Нет.

ВИТЯ Математику?

ЛЮБА Отстань, Витя. (начинает что-то писать)

ВИТЯ А ты что там, примеры решаешь, или делаешь упражнение?

ЛЮБА Упражнение.

ВИТЯ По русскому языку?

ЛЮБА (раздраженно) Нет, по китайскому!

ВИТЯдивленно) А вы что, разве в школе китайский язык проходите?

ЛЮБА (сердито) Да, проходим!

ВИТЯ А я и не знал! (заглядывает Любе в тетрадь) А как по-китайски будет стол?

ЛЮБА Отвяжись.

ВИТЯ (требовательно) Как по-китайски будет стол?

ЛЮБА A table! A table!

ВИТЯ (важно) Нет, A table! – это по-английски будет, я знаю! А ты мне по-китайски скажи!

ЛЮБА Отцепись.

Пишет. Витя заходит к Любе с другой стороны и хлопает ее по руке.

ЛЮБА Ну, что еще?

ВИТЯ А как по-китайски будет стол?

ЛЮБА Не знаю.

ВИТЯ Но вы же проходите в школе китайский язык. Значит, ты должна знать.

ЛЮБА А я вот не знаю!

ВИТЯ А вы что, про стол еще не проходили?

ЛЮБА Нет, не проходили!

Пишет. Витя хлопает ее по руке.

ЛЮБА (страдальчески) Ну, что тебе, старче?

ВИТЯ А когда вы про стол проходить будете?

ЛЮБА Отвяжись, Витя.

Пишет. Витя хлопает ее по руке.

ЛЮБА Ну?

ВИТЯ А про стул вы еще не проходили?

ЛЮБА Нет.

ВИТЯ А про книгу?

ЛЮБА (рычит) Нет, не проходили!

ВИТЯ А-а… (думает) про карандаш?

ЛЮБА И про карандаш!

ВИТЯ (удивленно) Так чему же вас там, в школе учат?

ЛЮБА Да отстанешь ты от меня, наконец, или нет?! (отталкивает Витю) Надоел!

ВИТЯ (корчит Любе рожицу) Фе!

Направляется к ранцу, вынимает учебник, ручку, тетрадь, подходит к столу и раскладывает на нем вещи.

ЛЮБА Опять ты здесь?

ВИТЯ Я буду делать уроки!

Раскрывает книгу и отталкивает ею Любину тетрадь.

ЛЮБА В чем дело, Витя? Тебе что, места мало? Иди в дом и делай уроки там.

ВИТЯ Нет, я буду делать уроки тут!

ЛЮБА С какой стати? Ты же видишь, что я уже начала здесь писать?

ВИТЯ Потому что в доме душно. Тут мне лучше думается.

ЛЮБА Вот интересно! На дворе осень – а ему, видите ли, в доме душно!

ВИТЯ Да. Потому что мне сейчас нужен свежий воздух. Понятно?

ЛЮБА И зачем же он тебе так срочно понадобился, а, интересно знать?

ВИТЯ А потому, что нам в школе знаешь, какие сложные задачи задают? Их можно решить только на свежем воздухе!

ЛЮБА Ух, ты! И что это за такие сложные задачи?

ВИТЯ Ну, про двух пешеходов, например. Или там про мотоциклиста…

ЛЮБА Да ну! Не может быть!

ВИТЯ А вот смотри! (бежит к ранцу и вынимает из него двух игрушечных солдатиков) Из Москвы – тынь-тынь, тынь-тынь (передвигает по столу к Любиной тетради солдатика) вышел один пешеход. А из Киева, навстречу ему – бринь-бринь, бринь-бринь – вышел другой пешеход…

ЛЮБА Да в чем дело, Витя! Чего это твои пешеходы на мою тетрадь залезли?

ВИТЯ А они тут встретились.

ЛЮБА Спасибо, Витя! Им что, другого места не нашлось? (сдвигает солдатиков с тетради)

ВИТЯ (радостно) А из Китая в Африку выехал мотоциклист! Дрр! Дрр! (надувает щеки и крутит газ на воображаемом руле) Тух-тух-тух-тух! (начинает бегать вокруг стола) Он едет со скоростью сто километров в час! Дрр! Тух-тух-тух-тух! Нет, со скоростью триста километров в час! Дрр! Тух-тух-тух-тух! (смеется) со скоростью тысяча километров! Дрр! Тух-тух! (спотыкается и падает)

ЛЮБА Упал в кювет.

ВИТЯ У, Любка!

ЛЮБА А я тут при чем? Не надо было лихачить.

ВИТЯ У!

Вскакивает, хватает со стола учебник и залазит под стол. Читает, навалившись спиной Любе на ноги.

ЛЮБА Да в чем дело, Витя? Ты зачем под стол залез?

ВИТЯ Не мешай! Я делаю уроки!

ЛЮБА  А их что, обязательно надо делать под столом?

ВИТЯ Да!

ЛЮБА И почему это, интересно знать?

ВИТЯ А потому, что тут мне больше всяких мыслей в голову приходит!

ЛЮБА Да что ты навалился мне на ноги? Пусти! (толкает Витю ногой спину)

ВИТЯ Ты что толкаешься (двигает локтем Любе по ногам) Порасставляла тут кругом свои костыли – и толкается!

ЛЮБА Брысь! (пинает Витю) Сосиска!

ВИТЯ Сама брысь! (дергает любу за ногу) Сарделька!

ЛЮБА Да иди ты!

ВИТЯ Сама иди!

ЛЮБА Ну, ладно, Витя. Сиди там под столом, раз ты такой противный!

Пересаживается в кресло и начинает читать книгу.

ВИТЯ Сама такая!

Читает учебник математики, но вскоре прерывает чтение и осторожно выглядывает из-под стола. Тихонько вылезает и вразвалочку направляется к Любе. Огибает кресло и стол, выписывая траекторию восьмерки. Ускоряет шаги и начинает посвистывать, подражая звукам авиационного мотора. Расставив руки крыльями и наклонив туловище, начинает бегать вокруг кресла.

ЛЮБА (не выдерживая) Да сколько можно, Витя!

ВИТЯ Это я на самолете летаю! Нет, на вертолете! (крутится перед Любой, раскинув руки по сторонам) Др, др, др, др! Др, др, др, др!

Люба поднимается с кресла и уходит. Витя, изображая самолет, убегает за сестрой. Входит Мурка золотая шкурка. Следом идет Шарик.

ШАРИК Тяв!

МУРКА (испуганно) Мяв! (оборачивается) Ой, кто это?

ШАРИК Это я, Шарик.

МУРКА (жеманно) Шарик? Какой такой Шарик? Впервые слышу…

ШАРИК Я Витин Шарик.

МУРКА Витин? А разве у Вити есть Шарик?

ШАРИК Да. Это я.

МУРКА А почему же я тогда вас не знаю?

ШАРИК Я тут недавно. Витя только сегодня меня нашел.

МУРКА Так вы что, новенький?

ШАРИК Да, я новенький.

МУРКА И где же он вас нашел?

ШАРИК На улице.

МУРКА На улице? Мур-мур… Как романтично!

ШАРИК Я был так одинок… А Витя привел меня домой, напоил молочком…

МУРКА Какое у него благородное сердце! Мур-мур!

Входит Люба. За ней, с барабаном на груди, шагает Витя. Он колотит палочками в барабан: тум ту ду тум! Тум ту ду тум!

ЛЮБА О, боже!

Берет со стола книгу и уходит. Витя марширует за Любой под барабанный бой.

МУРКА Какой жизнерадостный мальчик!

ШАРИК И как привязан к сестре! А вы тоже Витина?

МУРКА Нет, я соседская.

ШАРИК А как вас зовут?

МУРКА Мур-ра…

ШАРИК Какое хорошее имя!

МУРКА Для друзей – просто Мурка-золотая шкурка.

ШАРИК А можно я буду с вами дружить?

МУРКА Можно… по-моему, вы симпатичный… И не кусачий…

ШАРИК А вы красивая.

МУРКА Мурр…

Танцуют и поют:

Мурочка, Мурочка, будем дружить?

Да, милый Шаричек, будем дружить.

Мур, мур.

Тяв тяв тяв тяв!

Мур, мур.

Тяв тяв тяв тяв!

Ударяют друг друга в лапки:

Мой золотистый пушистый дружок!

Мой ты смешной дорогой колобок!

Моя ты душечка,

Мой ты дружок!

Моя ты кисонька!

Мой ты пушок!

Ты моя лапонька,

Ты мой хвостатенький,

Моя ты Мурочка,

Мой ты дружок.

Тяв, тяв!

Мур, мур, мур, мур!

Тяв, тяв!

Мур, мур, мур, мур!

Раскланиваются

МУРКА А вы песик ничего…

ШАРИК Вы тоже ничего кошечка…

МУРКА А так вы умеете?

Раздаются звуки рок-н-ролла, Мурка кричит: «Рмяв!» и начинает танцевать. Поначалу Шарик наблюдает за ней, затем тоже пускается в пляс. Над забором появляется перепуганное лицо Гоги. Кто-то подталкивает его с другой стороны забора, Гога упирается. После молчаливой борьбы чьи-то руки выталкивают Гогу и он переваливается в сад. Над забором выныривает голова Валета, он озирается, перемахивает через забор и, поймав Гогу за руку, тянет к яблоне. Валет и Гога залазят на дерево. Над забором высовывается голова Софы. Мурка и Шарик оканчивают танец. Голова Софы исчезает.

ШАРИК Классно ты танцуешь!

МУРКА Мурр… А давай поиграем во что-нибудь?

ШАРИК А во что?

МУРКА Ну, в кошки-мышки, например.

ШАРИК А как это – в кошки-мышки?

МУРКА А вот так: мышка прячется, а кошка ее ищет. И если кошка найдет мышонка, прибежит к этой яблоне, постучит по ней первая лапкой и крикнет: «Мур-мура!» – значит, она выиграла.

ШАРИК А если мышонок еще первее прибежит к этой яблоне, постучит по ней лапкой и крикнет: «Мур-мура!» значит, мышонок выиграл?

МУРКА Мур.

ШАРИК Ой, как интересно! А ты кем будешь, кошкой, или мышкой?

МУРКА Я буду кошкой.

ШАРИК А я мышонком! А я мышонком!

МУРКА Ну, хорошо, мышонок. Ты прячься в норку, а я буду водить.

ШАРИК А как это – водить?

МУРКА Как водить? Ну, я повернусь к яблоне, зажмурю глаза, и буду считать считалочку, пока ты спрячешься.

ШАРИК А ты не будешь подглядывать, киса?

МУРКА Нет.

ШАРИК Ни одним глазиком?

МУРКА Ни одним глазиком.

ШАРИК И даже закроешь глаза лапками?

МУРКА И даже закрою глаза лапками.

ШАРИК Так что, начнем?

МУРКА Начнем.

Поворачивается к яблоне, закрывает лапками глаза и начинает читать считалочку:

Раз два три четыре пять,

Я иду Пушка искать.

Прячься, прячься, мой Пушок,

Прячься, прячься, мой дружок.

От Мурки глазастой,

От Мурки зубастой,

От кошки кусучей,

От лап царапучих,

Прячься хорошенько!

Мурр! Все, я иду!

Если ты не спрятался –

Я не виноватая!

Пока Мурка считает считалочку, Шарик прячется за одним из деревьев. Валет и Гога рвут яблоки. Мурка ищет Шарика и находит его. Друзья наперегонки бегут к яблоне. Мурка опережает Шарика, стучит лапой по стволу и кричит: «Мур-мура!» Друзья смеются.

МУРКА Все! Теперь води ты!

Шарик поворачивается к яблоне, закрывает глаза и, прикрыв их лапой, считает считалочку.

Раз два три четыре пять,

Я иду тебя искать.

Прячься, моя Мурочка,

Золотая шкурочка.

Прячься, моя лапонька,

Кисонька усатенька.

Прячься хорошенько!

От Шарика глазастого,

От Шарика Зубастого,

От сторожа смелого,

От песика умелого!

Тяв! Все, я иду!

Если ты не спряталась –

Я не виноватый!

Ищет Мурку, находит ее. Друзья бегут к яблоне, одновременно достигают цели и стучат лапками по стволу: «Мур-мура! Мур-мура!» Смеются.

МУРКА Ну, а теперь кто водить будет?

ШАРИК А, давай опять я.

МУРКА Ну, давай!

Голос за сценой: Мура!

МУРКА (недовольно) Мурр!

Голос: Иди домой!

МУРКА (Шарику) Это мама. (кричит) Зачем?

Голос: Обедать!

МУРКА Потом!

Голос: Когда потом?

МУРКА Да ну потом! Вот только в кошки-мышки доиграю!

Голос: Давай быстрей! Мы с папой ждем! Уж стол накрыт!

МУРКА Сейчас, сейчас! (Шарику) Давай, води!

Шарик начинает водить.

Раз, два, три, четыре, пять –

Я иду тебя искать…

Мурка прячется за яблоней.

МУРКА (выглядывая из-за яблони) Только, Шарик, не хитрить! Давай по честному водить, не подглядывать!

ШАРИК

Прячься, моя Мурочка.

Золотая шкурочка.

Прячься моя лапонька,

Кисонька усатенька.

Прячься хорошенько!

От Шарика глазастого,

От Шарика зубастого…

В то время, как Шарик считает считалочку, Мурка забирается на яблоню и натыкается на Гогу.

МУРКА Рмяв!

ШАРИК (открывая глаза) Тяв!

ГОГА Караул!

Прыгает с яблони и приземляется на четвереньки. Из-за пазухи у него выкатываются яблоки. Шарик с лаем кусает Гогу. Гога вскакивает, хватаясь за укушенное место, и тут на него с дерева сваливается Валет. Гога вновь падает. Валет вскакивает, петляя, мчится к забору и перемахивает через него. Слышен лихой свист Софы и крики: «Атас! Атас!» Мурка прыгает Гоге на плечо, а Шарик впивается ему зубами в штаны. Гога в панике вскакивает, пытаясь убежать, но наступает на рассыпанные яблоки и вновь падает. Мурка прыгает ему под ноги. Преследуемый Шариком, Гога вскакивает и, спотыкаясь, мчится к забору, над которым мелькает лицо Софы. Гога с разбега прыгает на забор и, перевалившись через него, беспомощно дрыгает ногами. Шарик с громким лаем рвет ему штаны. Из дому выбегают Витя с Любой. Гога, наконец, перелазит через забор.

ВИТЯ (гордо) Видала? Настоящая сторожевая собака!

Подходит к Шарику и берет у него из зубов лоскут материи с заграничной эмблемой.

ВИТЯ (читает) Мадэ ин… ин…

ЛЮБА Ну-ка, дай взглянуть… Ух, ты! Американские!

ВИТЯ Подумаешь! Наш Шарик еще и не такие порвет!

ЛЮБА Больше они сюда не сунуться!

ВИТЯ Точно! Наш Шарик с Муркой им спуску не дадут! 

 

ЭПИЛОГ

На сцене те же действующие лица, что и в первой части.

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Вот так и закончилась эта история…

БЕЛОЧКА И все?

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ И все.

БЕЛОЧКА Ой, дядюшка Шарль, расскажите еще что-нибудь!

ДЖУЛЬБАРС Да, расскажите.

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ На сегодня довольно.

ДЖУЛЬБАРС Ну, мы ж вас просим? Просим…

БЕЛОЧКА Ведь происходили же с вами еще какие-нибудь интересные истории?

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Случались… Но об этом – как-нибудь в другой раз. А сейчас ступайте гуляйте, сорванцы. Да смотрите, больше не цапайтесь! 

Занавес

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Рассказы для детей Fri, 23 Mar 2018 16:43:37 +0000
Трусливый Гога, продолжение http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/uporkhnuvshee-detstvo/item/262-truslivyj-goga-prodolzhenie http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/uporkhnuvshee-detstvo/item/262-truslivyj-goga-prodolzhenie

goga 2

ГОГА (замечая Шарика) О, глядите, пацаны, собака!

СОФА Фи, какая гадкая!

ВАЛЕТ Фу, какая мерзкая!

Пинает Шарика. Шарик взвизгивает и отбегает.

ГОГА (хвастливо) А вот я сейчас как возьму, да как кину в нее камнем...

Поднимает с земли камень и замахивается на Шарика.

ВАЛЕТ Только смотри, Гога, чтобы с тобой потом не вышло, как с дядей Степой.

ГОГА (опуская руку) С каким еще дядей Степой?

ВАЛЕТ А с тем, что по базару на костылях ходит.

СОФА А что с ним вышло?

ВАЛЕТ Собачка укусила. Он в нее тоже камень кинул – а она его как цапнет за ногу!

ГОГА Иди ты!

ВАЛЕТ Точно говорю!

ГОГА И что?

ВАЛЕТ Так… Ничего… Пошло заражение крови… Потом в больницу положили…

ГОГА Да ну! И что потом?

ВАЛЕТ А ничего… Сделали ему триста тридцать три укола в одно деликатное местечко. Потом еще столько же – но уже с другой стороны. Так, представляете, пацаны, он две недели после этого на стуле сидеть не мог. Так и спал на животе!

ГОГА И как? Помогло?

ВАЛЕТ А-а… Отчикали ему ногу. Сперва, правда, ниже колена, а немного сгодя – по самое плечо отхватили!

ГОГА Да иди ты! Врешь ты все!

ВАЛЕТ (проводит ногтем по верхнему зубу) Во! Зуб на выбив даю!

ГОГА И как, больно было?

ВАЛЕТ А ты как думал? Мне дядя Степа потом рассказывал… пришли к нему, значит, врачи, одетые во все белое – так, что только одни глаза в прорези видно, привязали канатами к железной койке, заткнули кляпом рот…

ГОГА А зачем это, интересно знать?

ВАЛЕТ А чтоб он не вырвался и распугал криком всю больницу. Потом взяли пилу – знаешь, которой дрова пилят – ну, и давай ему ногу отпиливать.

ГОГА А! Врешь ты все!

ВАЛЕТ Я? Вру? Д ты чо, Толстый? Не веришь?

Поют с Софой:

Вжик-вжик.

Чик-чик.

Пилим-пилим,

Ногу пилим.

Вжик-вжик,

Чик-чик.

Будет, будет наш больной

Без ноги,

Без ноги!

Вжик-вжик,

Чик-чик.

Но зато здоровенький!

ГОГА Да вы чо, пацаны? Обалдели?

ВАЛЕТ Ха! Это еще что! А вот я знавал одного пацана – так ему голову отпилили, чтоб остальной организм от болезни спасти! Он мне потом сам рассказывал… Привязали его к креслу, и электрической пилой по шее – вжик! Голова так на пол и покатилась. И, хотите верьте, хотите нет, пацаны, но он после этого случая так без головы в школу и ходил. Сидит, бывало, на уроке, пишет там контрольную или диктант по ботанике – а голова рядышком на парте стоит. Пришел как-то домой, сел уроки делать, хвать – а головы-то и нету! В школе позабыл! Прибегает в класс за головой – а ее и там уже нету. А оказалось-то что? Техничка уборку делала, глядь, под партой чья-то голова валяется. Ну, она ее – фьють, и в урну с мусором кинула!

ГОГА Да ты чо, Валет? Ты чо тут сказки нам рассказываешь? Думаешь, я совсем маленький? Где ж это видано, чтоб человек без головы ходил?

ВАЛЕТ Так он же ведь не все время без нее ходил, вот чудила! Всего неделю, или две. А потом голова выздоровела – и врачи ее опять на место пришили. Правда, в спешке задом наперед пристрочили, так он потом почти целый месяц так и ходил! Представляете, пацаны, как классно! Шагаешь себе по улице и все, что позади тебя делается, видишь!

СОФА И контрольные списывать можно!

ВАЛЕТ Точно!

ГОГА Ага! Рассказывай тут! Так мы тебе и поверили.

Поднимает камень и замахивается на Шарика.

СОФА Давай, Толстый, смелей!

ВАЛЕТ Да, нашего Гогу на мякине не проведешь! Ладно! Сдаюсь! (Поднимает руки вверх) Насчет головы я и впрямь чуток приврал. А вот насчет дяди Степы – все точно. Можешь сам у него спросить, если мне не веришь. Там все из-за собачки вышло.

Гога опускает руку с камнем.

СОФА Ну, там, наверное, собака была большая.

ВАЛЕТ Кабы так! А то ж – еще меньше этой. А дел натворила – ой-ей-ей!

Гога бросает камень на землю.

СОФА Да что ты уши-то развесил? Вот тютя. Он же все врет. (Поднимает камень и протягивает его Гоге) На, пузатый! Бросай!

Гога робко замахивается камнем на Шарика.

ВАЛЕТ Давай, давай, не дрейфь, наш смелый Гога! Будешь потом, как капитан Флинт, на протезе ходить! Еще один глаз черной лентой тебе перевяжем – и знаешь, как тогда тебя сразу все пацаны зауважают!

ГОГА А, ну ее… (опускает руку с камнем) Не хочется связываться.

ВАЛЕТ Ну что ж, наш храбрый Гога… Тогда давай кину я!

Берет у Гоги камень и замахивается на Шарика. Песик убегает. Валет топает и улюлюкает ей вослед.

ГОГА Убежала…

СОФА (равнодушно) Да, убежала… (проводит по струнам гитары) Эх, скукотища-то какая, а, пацаны!

ВАЛЕТ И чтоб нам такое эдакое со скуки отчебучить?

ГОГА А как это – отчебучить?

ВАЛЕТ Ну, значит, отмочить что-нибудь веселенькое.

ГОГА А! Знаю! Я знаю, что можно отчебучить! Давайте, пацаны, отчебучим знаете что?

СОФА Ну, что?

ГОГА А давайте-ка, пацаны, возьмем картонную коробку, положим в нее кирпич и оставим на тротуаре. Прохожий будет идти, и ногой по коробке – бац! А там – кирпич! (радостно смеется)

ВАЛЕТ Да, котелок у нашего Гоги варит, что надо! Никто из нас до этого бы не дошел. А он, глядите-ка, – допер!

ГОГА Ну, хорошо… Тогда есть еще одно классное предложение. Давайте перетянем улицу ниткой. Какой-нибудь подслеповатый старичок будет идти, и лицом в нее – бац! (смеется)

СОФА (зевая) Старо, мой друг, старо...

ГОГА (Обиженно) Ну, раз вы такие умные, придумайте что-нибудь сами.

ВАЛЕТ У меня есть идея!

ГОГА Какая?

ВАЛЕТ Давайте ограбим ларек!

ГОГА (испуганно) Да ты чо?

СОФА А чо? Великолепная идея!

Поет, играя на гитаре:

Магазины, банки и киоски,

А воровать профессия моя-а…

А выхожу на дело,

Все обчистим смело.

Эх! Пусть пропадает молодость моя!

ВАЛЕТ (прижимает к грифелю струны гитары) Значит-ся так, пацаны! Слушай, чо я скажу. Ребята мы бедовые, дело для нас – плевое, пустяк… Наденем на головы черные чулки, собьем замок, влезем в ларек и все обчистим! А?

СОФА Прикольно! И оставим на месте преступления записку: «Неуловимый Гога!»

ВАЛЕТ Точно! Пусть знают наших!

ГОГА Да вы чо, пацаны? Вы чо? Не, я так не согласен… Так дело не пойдет… А вдруг нас застукают?

СОФА Будем отстреливаться!

ГОГА Как это? Как это?

ВАЛЕТ Из рогаток!

СОФА А тебе, Гога, дадим стеклянную трубочку. Будешь отбиваться пшеном!

ГОГА Не, кроме шуток, пацаны. Вы это чо, серьезно затеяли? Не, вы как хотите – а я в такие игры не играю.

СОФА (презрительно) Трусишь?

ГОГА Ну... Просто опасаюсь.

СОФА Трусишь, трусишь! Мы же видим. Трясешься от страха, как холодец.

Поет:

Не трясись, Гога.

Не боись, Гога.

Мы на дело смело пойдем.

Мы взломаем замок!

Мы ограбим ларек!

Всю добычу с собой унесем!

ГОГА Нет, нет, я с вами не пойду! А если нас застукают?

Валет, положив руку на плечо Гоги, поет:

Если нас застукают с тобою,

Будем отбиваться мы, как львы.

А что нам уготовано судьбою,

От того нам, Гога, не уйти.

ГОГА Нет, нет, я с вами не пойду!

Поет:

Ну что вы, что вы,

Пацаны!

Ведь я ж не лев,

Я просто Гога.

Я спать хочу,

Домой пойду.

Меня оставьте

Вы ради Бога.

Намеревается уходить.

ВАЛЕТ (удерживая его) Ну, ладно. Раз ты уж так трясешься, придумаем что-нибудь не слишком опасное.

ГОГА Но что?

ВАЛЕТ Разбойное нападение!

ГОГА Что, что?

ВАЛЕТ А вот что. Нападем на какого-нибудь хлопца и снимем с него фуражку!

СОФА И отнимем деньги!

ГОГА Да вы что, пацаны! А вдруг он окажется сильнее нас, и даст сдачи?

ВАЛЕТ Так нас же трое против одного! Вот чудак человек!

СОФА И, если ты уж так трясешься, выберем кого-нибудь послабей.

ГОГА Ага! Это он только с виду может показаться слабеньким, а сам, может быть, боксер. Как двинет в ухо – мало не покажется!

СОФА Ай-яй! Такой большой и толстый – а всего боишься…

ВАЛЕТ Гога прав… (достает из карманов штанов папиросы, бутафорский спичечный коробок и закуривает) Вот я знавал одного пацана – Джеки Чаном звали… Так он тоже такой щуплый был, а сам то ли самбист, то ли боксер… И вот напало на него как-то в темном углу 15 бандитов, и все один другого здоровее. Так он одного ка-ак звезданул пяткой в челюсть – так зубы прямо градом на землю и посыпались. Другому ка-ак двинет в ухо – ухо стало больше, чем лопух. А третьему как даст под дых – так он и по сей день с палочкой ходит, все никак разогнуться не может. А остальные, видя такие дела, как дали деру… одного, говорят, аж за Полтавой поймали, все бежал, никак остановиться не мог.

ГОГА Да ну! Иди ты!

ВАЛЕТ Точно говорю! Так что сделаем так: всем нам на рожон лезть не стоит. Пускай лучше Гога пристанет к хлопцу первым, а мы с Софкой укроемся в какой-нибудь подворотне и поглядим, как дело обернется. Если Гогин противник окажется слабаком – мы смело придем Гоге на помощь.

СОФА А если он окажется боксером, как Джеки Чан?

ВАЛЕТ Ну что ж, тогда мы пожелаем нашему Гоге удачи.

ГОГА Не-не!

ВАЛЕТ Так ведь от всей души пожелаем, верно, Софка? От всей нашей души!

ГОГА Да не хочу я ни с кем вступать ни в какие бои. Мне и так хорошо.

ВАЛЕТ Н-да… с нашим Гогой каши не сваришь…

СОФА И что же делать?

ВАЛЕТ (с глубокомысленным видом пуская в лицо Гоге клубы дыма) Есть одна задумка...

СОФА Какая?

ВАЛЕТ Обчистить сад!

СОФА Прекрасная мысль!

Играет на гитаре и поет: 

А я девчоночка бедовая,

Залезу с Гогой в чужой сад.

Нарвет мне Гога спелых яблочек,

Обчистит сладкий виноград.

Ой, Гога, Гога, храбрый мальчичек,

А ночь темна и холодна.

Ой, мама, мама, моя мамочка,

Сидишь ты молча у окна.

ВАЛЕТ

А если выскочит хозяин,

С дробовиком и страшным псом,

Наш славный Гога вступит в схватку,

Отважным львом,

Отважным львом! 

Валет и Софа танцуют и поют:

Ой, Гога, Гога, храбрый мальчичек,

А ночь темна и холодна.

Ах, мама, мама, моя мамочка,

Не жди меня ты у окна…

ВАЛЕТ Я, кстати, знаю одно знатное местечко. Там яблоки – во!

ГОГА А собаки?

ВАЛЕТ Что – собаки?

ГОГА Собаки – тоже во?

ВАЛЕТ (сдвигая плечами) Собаки как собаки…

ГОГА И сколько их?

СОФА Валет, дай прикурить.

Вынимает из сумочки сигареты, прикуривает.

ГОГА (нетерпеливо) Так сколько их.

ВАЛЕТ Один бульдог и две овчарки.

ГОГА Что-то у меня нехорошее предчувствие, старики… может быть, лучше стырим у бабушки кошелек?

СОФА Да иди ты своим кошельком! Надоел.

ВАЛЕТ И что ты все трясешься? Дело – верняк. Это я тебе говорю, Валет!

ГОГА А собаки?

ВАЛЕТ Какие собаки?

ГОГА Один бульдог и две овчарки?

ВАЛЕТ Да нет там никаких собак. Это я пошутил. В общем, так, орлы, слушай, чо я скажу. Местечко там тихое, забор невысокий… Дело – тьфу, пустяк. Действуем так. Гога идет первым. За ним – если все тихо-мирно – лезу я. Софка – на атасе.

ГОГА Не-не-не-не!

ВАЛЕТ (удивленно) Что – не-не-не-не?

ГОГА Не-не! Так дело не пойдет. Вы с Софкой эту кашу заварили – вы и лезьте. А я лучше постою на атасе.

ВАЛЕТ Да ты чо, Толстый? Ну, ты меня удивил! Девчонка, значит, полезет в сад – а ты будешь околачиваться у забора?

ГОГА Ну и что? А вдруг что-то стрясется, пока вы будете орудовать в саду? А? Что тогда? Кто вам подаст сигнал тревоги? Тут нужен человек надежный…

СОФА (насмешливо) Вроде тебя?

ГОГА Хотя бы!

ВАЛЕТ Верно. Тут нужен парень со стальными нервами и зорким глазом.

СОФА И с шустрыми ногами. Как у зайца.

ВАЛЕТ Так что, Толстый? Справишься? Не подведешь?

ГОГА Не беспокойтесь, пацаны. Я буду смело стоять за забором!

СОФА И дашь стрекоча при малейшем шорохе, а? А товарищей бросишь в беде?

ГОГА Да вы чо, пацаны? Вы чо? Не знаете меня, что ли?

СОФА В том-то и дело, что знаем.

ГОГА Да я…

СОФА Да ты и свиснуть толком не умеешь!

ГОГА Как не умею? Как это не умею? Да я как свисну – аж за тыщу километров слышно!

СОФА Да ну! Не может быть!

ГОГА (запальчиво) Не веришь, да? Не веришь? Да я один раз как свистнул – аж лошадь с перепуга упала!

СОФА А, может быть, это была кошка? Ты хорошо рассмотрел?

ВАЛЕТ (подзадоривая) А ну-ка, Гога, свисни, свисни. Докажи ей!

СОФА И крикни: «Атас!»

ГОГА Сейчас! А вот я сейчас как свисну! Да я как крикну: «Атас!» Сейчас вы сами услышите!

Закладывает два пальца в рот. Напыжившись, свистит, но изо рта вылетают лишь слабые шипящие звуки. Кричит: «Атас!» Валет и Софа покатываются со смеху.

СОФА Вот это да!

ВАЛЕТ Уж свистнул – так свистнул! Хорошо, хоть лошадей поблизости не было. А то бы все так с перепугу и попадали! А ну, Софка, покажи этому соловью-разбойнику, как свистят на атасе!

Софа закладывает два пальца в рот. Раздается лихой свист. Пронзительно орет: «Атас! Атас! Атас!»

ВАЛЕТ Слыхал?

ГОГА Подумаешь! Я б тоже так сумел. Просто давненько не тренировался.

ВАЛЕТ Ну вот, как натренируешься – так мы тебе и доверим стоять на атасе. А пока полезешь в сад.

ГОГА А может быть я лучше все-таки постою за забором?

ВАЛЕТ Все. Я сказал!

ГОГА Только чур – после тебя!

ВАЛЕТ Договорились. (протягивает Гоге руку ладонью вверх)

ГОГА А ты уверен, что там нет собак?

ВАЛЕТ На все сто.

СОФА Там даже кошки нет, наш храбрый Гога.

ГОГА Ну, ладно, так и быть…

Несмело накрывает рукой ладонь Валета. Софа кладет сверху свою руку.

ВАЛЕТ (торжественно) Итак, сегодня вечером мы совершаем дерзкий налет на сад!

Хором: 

Софка, Гога и Валет –

Круче в мире шайки нет!

ВАЛЕТ Мы лихие!

СОФА Удалые!

ГОГА (уныло) Мы ребята хоть куда…

Хором:

Да, да, да!

Да, да, да! 

Поднимаю руки и хлопают друг друга в ладони. Уходят со сцены. Слышна затихающая песенка под звон гитары:

Мы компашку сколотили –

Тру-ля-ля…

Вбегает Шарик.

ШАРИК Э-хе-хе! И снова в меня кидают камни скверные мальчишки. И снова твердят, что я противная, гадкая собачонка! Неужели я и впрямь так плох? Как это, однако, грустно: жить на свете одному, без друзей… (издает жалобный вздох)

Входит Витя. За плечами у него школьный ранец.

ВИТЯ (замечает Шарика) О, какая милая собачонка! (приближается к Шарику) Какая важная, красивая мордашка! Ну, что горюем? Славный, славный песик… Тебя кто-то обидел?

ШАРИК (тоненьким голоском) Тяв-тяв!

ВИТЯ Ах, вот оно что! Обидели… Такую славную, такую милую собачонку! (гладит Шарика) Ну, что дрожишь? Замерзла?

ШАРИК Тяв-тяв!

ВИТЯ Ну, вот видишь, какая ты умная? Все понимаешь. А как тебя звать? Пушок? (пауза) Дружок (пауза) Шарик?

ШАРИК Тяв-тяв!

ВИТЯ Ясно. Ну-ка, дай лапу. (Шарик приподнимает лапу, и Витя пожимает ее) Будем знакомы. Витя Конфеткин. Второй-Б класс! Айда со мной.

ШАРИК Тяв-тяв-тяв!

Витя уходит со сцены. Шарик бежит следом за ним.

Окончание
Окончание на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Рассказы для детей Fri, 16 Mar 2018 18:59:51 +0000
Трусливый Гога, начало http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/uporkhnuvshee-detstvo/item/259-truslivyj-goga-nachalo http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/uporkhnuvshee-detstvo/item/259-truslivyj-goga-nachalo

 goga

Действующие лица

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ – старый лохматый пес
ШАРИК – он же в детстве
ДЖУЛЬБАРС – щенок, говорит баском, солидно, нараспев.
БЕЛОЧКА – собачка, его подружка, кокетка и тарахтела.
МУРКА-ЗОЛОТАЯ ШКУРКА кошечка с красивой золотистой шерсткой.
ЛЮБА – ученица средней школы, 10-12 лет.
ВИТЯ – ее брат, ученик 2-б класса.
Хулиганы:
ВАЛЕТ – долговязый, с огненно рыжей копной волос.
СОФА
ГОГА, он же ТОЛТСЫЙ, он же ПУЗАТЫЙ.

 

1. Забияки

Сад во дворе небольшого дома на городской окраине. На заднем плане виден дощатый забор. На его фоне – собачья будка. Около будки, уронив голову на лапы, дремлет на солнышке дядюшка Шарль. Слышен все возрастающий шум и, наконец, на сцену, с рычанием и визгом, выкатываются Джульбарс и Белочка.

ДЖУЛЬБАРС Ррр… (кусает Белочку) Вот тебе! Вот тебе!

БЕЛОЧКА Ррр … (кусает Джульбарса) Вот тебе! Будешь знать!

Расходятся

ДЖУЛЬБАРС (грозно) Ррр… Гав, гав!

БЕЛОЧКА (заносчиво) Ррр… Тяв, тяв!

ДЖУЛЬБАРС (угрожающе) Вот ты как, да? Так, значит, да? Так?

Джульбарс бросается на Белочку, та убегает, но он хватает ее зубами за хвост.

БЕЛОЧКА Ой! Пусти! Слышишь? Сейчас же меня отпусти, кому говорю! А не то хуже будет!

ДЖУЛЬБАРС (выпуская хвост) А вот не пущу!

Белочка подскакивает к Джульбарсу и кусает его за ухо.

ДЖУЛЬБАРС (взвизгивает) Ой!

БЕЛОЧКА Ну что, получил?

ДЖУЛЬБАРС Ах, ка-ка-я коварная!

БЕЛОЧКА Так тебе и надо!

ДЖУЛЬБАРС Ах, какая кусучая! Ну, погоди, Белка-кобелка, сейчас я тебе задам!

БЕЛОЧКА Попробуй только тронь!

ДЖУЛЬБАРС (грозно ощетинившись) Гав, гав!

БЕЛОЧКА (поджав хвост) Тяв, тяв!

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Эй, забияки!

БЕЛОЧКА Ой, кто здесь?

Драчуны оглядываются и замечают дядюшку Шарля.

ДЖУЛЬБАРС (Белочке) Это дядюшка Шарль!

БЕЛОЧКА (Джульбарсу) Сама без тебя вижу!

ДЖУЛЬБАРС Ну все… Теперь влетит!

БЕЛОЧКА А все из-за тебя!

ДЖУЛЬБАРС Нет, из-за тебя! Это ты первая начала.

БЕЛОЧКА Нет, ты!

ДЖУЛЬБАРС Нет, ты.

БЕЛОЧКА Ты, ты, ты… (щипает Джульбарса) Джульбарс – пенки-квас, провалился в унитаз!

ДЖУЛЬБАРС (грозно) Отстань, Белка-кобелка. Добром прошу. А не то я сейчас тебя проучу.

Замахивается лапой.

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Эй, вояки! А ну, подите сюда!

Джульбарс и Белочка нехотя приближаются к дядюшке Шарлю.

ДЖУЛЬБАРС (оправдываясь) Дядюшка Шарль, это она первая меня укусила. Я ее совсем, совсем не трогал, а она на меня как напала!

БЕЛОЧКА Не слушайте его, дядюшка Шарль! Это он сам первый, припервый начал кусаться. Я его вот нисколечко не трогала, а он на меня ка-ак накинется!

ДЖУЛЬБАРС (Белочке) Ага, а кто меня самая первая за ухо цапнула, забыла уже, да, милая Белочка?

БЕЛОЧКА (подбоченившись) Конечно! А кто меня еще первее за хвост цапнул? Не помнишь уже, мой драгоценный Джульбарсичек?

ДЖУЛЬБАРС Да, конечно! А как я еще вчера крался за Муркой, а ты на меня сзади напала – вспомни-ка, моя ненаглядная Белочка!

БЕЛОЧКА Да, конечно! А как я еще позавчера гонялась за бабочками, а ты выскочил из-под лопухов, помнишь, мой милый Джульбарсичек?

ДЖУЛЬБАРС Ага, моя дорогая Белочка…

БЕЛОЧКА Ага, мой бесценный Джульбарсичек…

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Так, так… Выходит, поцапались – и сами не знаете, из-за чего?

ДЖУЛЬБАРС Мы больше не будем…

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ (Белочке) А ты что скажешь? Что стоишь, задрав нос? Ты тоже хорошая штучка, как я погляжу. Сама к нему пристаешь, а потом ходишь с потрепанным хвостом… Будешь еще драться?

БЕЛОЧКА (нехотя) Не-ет…

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ (приставляя лапу к уху) А? Не слышу?

БЕЛОЧКА (громче) Нет.

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Ну, так давайте сейчас же мириться!

Джульбарс делает шаг навстречу Белочке и протягивает ей лапу с отогнутым мизинцем. Белочка неохотно цепляется мизинцем за мизинец Джульбарса.

ДЖУЛЬБАРС и БЕЛОЧКА:

Помирились, помирились.

Примирились, примирились.

Мы теперь друзья,

Верные друзья.

Обещаем, обещаем:

Не кусаться, не лягаться,

Не щипаться, не кривляться,

Мы теперь друзья,

Верные друзья

Ты – и я.

Ты – и я.

Разнимают мизинцы.

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Вот так-то лучше… И чтоб больше не ссориться! Ясно?

ДЖУЛЬБАРС Ясно!

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ (Белочке) А тебе?

БЕЛОЧКА (сквозь зубы) Да…

ДЖУЛЬБАРС (Белочке) Слыхала, что дядюшка Шарль сказал? Ты тоже хорошая штучка. Сама первая ко мне пристаешь – а потом ходишь с потрепанным хвостом.

БЕЛОЧКА Что, хочешь, чтобы я тебе опять уши надрала?

ДЖУЛЬБАРС (высовывая язык) Белка-балабелка!

БЕЛОЧКА Джулька – барабулька!

ДЖУЛЬБАРС Белка-стрелка-колбаселка!

БЕЛОЧКА Джульбарс, пенки квас, провалился в унитаз!

ДЖУЛЬБАРС Пошла Белка через реку – петух крикнул: ку-ка-реку!

Радостно смеется.

БЕЛОЧКА Подошел к нему Джульбарс – петух клюнул его в глаз.

ДЖУЛЬБАРС Ы-ы… Дядушка Шарль, а Белка дразнится!

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ (вздыхая) Н-да… Не выйдет из вас толковых сторожевых собак!

БЕЛОЧКА А почему это, интересно знать?

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ А потому.

ДЖУЛЬБАРС А все-таки?

БЕЛОЧКА Да, скажите, дядюшка Шарль, ведь нам же интересно.

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ А потому, что настоящая сторожевая собака никогда не станет ввязываться в драку по пустякам.

БЕЛОЧКА И ябедничать на своих лучших друзей! Понял, Джулька?

ДЖУЛЬБАРС И втихую цапать их за бок! Поняла, Белка?

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Верно. Уж если сторожевая собака и вступает в бой – то только при исполнении своих служебных обязанностей.

ДЖУЛЬБАРС А как это – при исполнении своих служебных обязанностей?

БЕЛОЧКА Да, дядюшка Шарль, скажите. Вот вы, например, вступали когда-нибудь в бой при исполнении своих служебных обязанностей?

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Доводилось…

БЕЛОЧКА Ой, дядюшка Шарль, расскажите!

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Таким сорванцам?

ДЖУЛЬБАРС А мы больше не будем. Да, Бела?

БЕЛОЧКА Конечно, Джуля!

ДЖУЛЬБАРС Ведь это же так интересно!

БЕЛОЧКА Ну, что вам стоит, а?

ДЖУЛЬБАРС Ведь мы же вас просим? Просим…

БЕЛОЧКА Ну, дядюшка Шарль, миленький! Ведь вы же такой хороший!

ДЖУЛЬБАРС И такой умный!

Прыгают вокруг дядюшки Шарля и кричат:

«Дядюшка Шарль хороший! Дядюшка Шарль хороший!»

Вешаются ему на шею, и лижут в щеки.

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ (растроганно) Ну-ну… Экие подлизы… И вы больше не будете драться?

БЕЛОЧКА Никогда на свете!

ДЖУЛЬБАРС Даем вам наше честное-пречестное щенячье слово!

Становятся по бокам дядюшки Шарля. Вместе:

Клянемся, клянемся, клянемся: 

ДЖУЛЬБАРС Своими ушами!

БЕЛОЧКА Своими хвостами!

ДЖУЛЬБАРС Своими клыками!

БЕЛОЧКА Своими когтями!

Вместе:

Что будем навеки друзьями! 

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ (разводя лапы) Ну, что тут поделаешь с вами…

Джульбарс и Белочка рассаживаются около дядюшки Шарля.

ДЯДЮШКА ШАРЛЬ Э-хе-хе! Ну, ладно, так и быть, слушайте… История эта приключилась давно – так давно, когда вас еще и не было на свете. А я в ту пору был глупым несмышленым щенком – таким же вот, как и вы сейчас, сорванцом. И звали меня тогда не дядюшкой Шарлем, а просто Шариком… 

2. Хулиганы

Городская площадь. На ней сидит Шарик и поет: 

Тяжело

Жить на свете

Одному,

Одному.

 

Никому

Я не нужен.

Никому,

Никому.


Мир большой,

Мир огромный.

Как я в нем одинок…

Маленький,

Белый,

Пушистый щенок…

 

Ветер!

Ветер!

Желтые листья метет…

Осень.

Осень

Стоит у ворот…

 

Все пинают,

Все смеются

Надо мной,

Надо мной.

 

Неужели

В самом деле,

Я такой

Уж плохой?

 

Мне бы друга,

Мне бы друга,

Верного друга найти!

 

Я б за другом,

Повсюду

Повсюду готов был идти…

 

Мир большой,

Мир огромный,

Как я в нем одинок –

Маленький,

Белый

Пушистый щенок…

Печально вздыхает. Раздается звон гитары и на сцену, пританцовывая и кривляясь, выходит Софа с гитарой, Валет и Гога. Поют:

Мы компашку сколотили

Тру-ля-ля!

Ходим, бродим,

Ужас наводим,

Тру-ля-ля!

Трудные дети,

Ох, какие трудные!

Нам это все твердят.

Дети страшные!

Дети ужасные!

Ужасней всех ребят.

Вперед выдвигается Валет. Заложив руки за голову, танцует и поет:

А мой папка

Важным делом занят:

Во-доч-ку пьет!

Мамку колотит,

Деньги ворует,

Вещички про-да-ет.

А я выросту –

Пьяницей стану!

А кем же мне и быть?

Буду горькую,

Буду окаянную

Во-доч-ку пить!

Совесть пропью

Любовь и счастье

Душу свою.

Хором:

Ха-ха!

Людей уваженье,

Жизни призванье

В бутылке утоплю

Хором:

Ха-ха!

На передний план выступает Гога.

А мой папка – большой и очень толстый,

Мам-ку не бьет!

Вод-ку не пьет!

Он только дурит,

Где только может,

Родной наш на-род!

А я духом

Пропитан стяжательским

Работать не хочу.

Выросту – стану, как папка, спекулянтом.

Много денег сколочу!

С детства росту я

Лентяем и неучем,

Жмотом слыву.

Но зато джинсы

С лэйбой обалденной,

Во, поглядите,

Но-шу!

Поворачивается спиной к зрителям и демонстрирует эмблему. Его место заступает Софа.

А мои предки –

Люди не простые!

Научные работнички они.

Оч-чень, оч-чень умные,

Страшно деловые,

Уж-жасно занятые,

К ним не подходи!

Валет и Гога – эхом:

Не подходи,

Не подходи,

Не подходи…

А я себе

Сама предоставлена,

Пятый угол ищу.

Маюсь от скуки

Дурею от безделья,

Места не на-хо-жу!

Ха-ха!

Валет и Гога становятся около Софы, кладут ей руки на плечи, танцуют и поют:

Мы компашку сколотили

Тру-ля-ля!

Ходим, бродим,

Ужас наводим,

Тру-ля-ля!

Трудные дети,

Ох, какие трудные –

Нам это все твердят.

Дети страшные,

Дети ужасные,

Ужасней всех ребят. 

Продолжение

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Рассказы для детей Tue, 13 Mar 2018 17:34:34 +0000
Отрешись от мирской суеты http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/item/256-otreshis-ot-mirskoj-suety http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/item/256-otreshis-ot-mirskoj-suety

otr

Отрешись от мирской суеты

Распахни голубое оконце.

И на дне изможденной души,

Изумленно увидишь вдруг ты

Восходящее солнце.

 

Ты увидишь березовый край –

Свой далекий заснеженный рай,

Где ты есть, где ты был,

Где ты жил и любил

И куда ты жар-птицей взлетал.

 

Отрешись от мирской пустоты.

Свое сердце на Крест вознеси.

Ток христовой крови,

Жар священной любви,

Это ты

Это ты

Это ты

 

...Отрешись от мирской пустоты.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Лирика Sat, 03 Mar 2018 18:24:54 +0000